Вт, 18 Января, 2022
Липецк: -4° $ 74.29 84.07

Андрей Коннов. Путешествия в никуда

11.01.2022 11:06:44
Андрей Коннов. Путешествия в никуда

Повесть

1.

У Постромкина опять заскребло на душе и в который раз захотелось побывать в квартире, где он провел одиннадцать безоблачных лет своего детства и ранней юности. Желание это особенно обострялось и не давало покоя после грандиозных банкетов, наутро, когда туманился отяжелевший мозг, донимала жажда, потому что в глотке саднило от ночного храпа взахлеб, и душевный гнет казался непереносимым. В такие ночи он спал не на роскошной своей кровати, рядом с женой, а на диване в комнате, называемой библиотекой. Не потому, что Эдуард Степанович был подкаблучник, но по той причине, что его жена не переносила густого запаха перегара, исходившего от Постромкина после употребления им элитных сортов виски. Страдая от утренних, с трудом переносимых последствий вчерашнего вечернего веселья, он размышлял и успокаивал себя: ничего необычного не случилось – погуляли, напились, подурачились на свои, кровные – заработанные, не сворованные, не отнятые у ближних… Но было тошно и хотелось в детство – чистое и беззаботное.

Об этой своей блажи Постромкин никому не рассказывал: приятели не поймут, жена поставит моментальный диагноз: «Допился!». Но, впадая опять в полудрему, он вдруг оказывался в своем родном городе, в новом (тогда еще) рабочем микрорайоне, в кирпичной пятиэтажной хрущевке – там на последнем этаже, под шиферной крышей, под душным чердаком, заселенным несметной стаей голубей, и была их небольшая квартирка. Состоящая из двух комнат и кухни, кладовочки и совмещенного санузла. Одна комната – проходная, в которой жили родители, другая – спальня, считалась его. Уютная, теплая… И головная ломотная боль сразу, казалось, отпускала, и он отчетливо представлял себе каждую мельчайшую деталь обстановки их бедноватого, но отдельного жилища, откуда его водили сначала в детский сад, потом в школу… И не было ничего милее той квартирки, так жили сначала немногие, а потом многие – в противоречивом но притягательном государстве, которого уже нет.

«Съезжу в родной город и выкуплю эту квартиру! – каждый раз думал в те лирические минуты Постромкин. – Устрою там все по-старому и буду приезжать – отдыхать душой, и никто не узнает об этом! Слава Богу, денег у меня – правнукам хватит и еще останется, если внуки дураками не вырастут!».

Постромкин являлся главным управляющим и совладельцем сети магазинов по продаже сантехники, стройматериалов, а также складов, где хранилось все это добро. Развернулись они на славу: шли бойкие продажи в розницу и оптом. Жил он в областном центре, в собственном добротном двухэтажном особняке, в престижном районе, в лесопарковой зоне. О такой жизни он мечтал много лет, когда в 90-е годы прошлого века тяжело, с душевным надрывом проходил университеты российского бизнеса. Ему очень повезло: завод, на котором он работал начальником производства, а по сути – замещал главного инженера, приватизировали очень деловые и хваткие люди из Москвы. Быстро оценив перспективы и затраты на модернизацию, они тут же набрали кредитов и приступили к банкротству уверенно державшегося на плаву предприятия. Поменяли старого, грамотного, многоопытного генерального директора на своего, откровенного прощелыгу, не имевшего инженерного образования, но умевшего угробить любое дело. А Постромкину предложили стать техническим директором, объяснив прямо: или ты с нами и тогда будешь в нашей команде и не прогадаешь в дальнейшем, или иди на все четыре стороны.

Эдуард Степанович согласился быть с ними заодно, почти не раздумывая. Завод они развалили, народ выбросили на улицу, распродали по частям новое оборудование, старое порезали на металл, деньги вывели в оффшоры. Обширные площади и просторные заводские когда-то корпуса сдали в аренду различным фирмам, которыми сами, через подставных лиц, и владели. Открыли автосалон, оптовые склады, приставив Постромкина за всем этим присматривать. Так началась его новая, очень обеспеченная, сытая жизнь; появились связи в Москве с людьми влиятельными, но бесстыжими и циничными дельцами. Однажды его протащили даже в депутаты областной думы, потом он сам выдвигал туда младшего сына, его друзей, не важно, от какой партии, лишь бы были – так надо!

Шло время, перед людьми, назначившими его, открылись новые светлые горизонты, и они решили создать крупную оптово-розничную торговую сеть по продаже сантехники и стройматериалов, а Постромкин должен был ее возглавить, развить и расширить. Эдуард Степанович, уже набравшийся опыта, вкусивший больших по областным меркам денег и власти, с увлечением и самоотверженностью взялся за новое дело. Все начало постепенно получаться и он достиг наконец того, что ему даже и не снилось ни в простом советском детстве, ни в худосочной студенческой юности, ни в инженерной своей молодости, цена которой была сто сорок рублей в месяц плюс квартальные премии в «тридцатку».

Теперь, открывая крупный филиал фирмы в городе своего детства, на той самой улице, где находится дом, в котором он жил давным-давно – в иной жизни, кажущейся теперь какой-то чужой, нереальной, зыбкой, словно сон, у Постромкина защемило сердце той тоской, которая овладевает порой, когда безвозвратно потерял что-то очень дорогое и светлое. Он рассматривал маленький балкончик на пятом этаже, с облезшей зеленой краской на перилах и на тонком шиферном листе, который загораживал его весь, и внезапно так отчетливо, словно прокрутились перед глазами кадры старой киноленты, представил: молодой еще отец в старом сером свитере, на голове – спортивная шапочка с помпоном (стояла середина апреля, но было холодно и фиолетово-хмуро в низком небе) красит балкон перед Первомайскими праздниками. Он свешивается, насколько это возможно, через перила, чтобы достать до самого низа, потом привязывает валик к палке и упрямо елозит своей могучей рабочей рукой по гладкому снаружи листу. Краска густо капает вниз, отец бормочет невнятные ругательства. В уголке рта – забытая, потухшая, истлевшая до половины сигарета «Прима». Краска дешевая и страшно вонючая – едкий запах на всю квартирку, хотя закрыты балконная дверь и форточки…

Постромкин вздохнул, перешел улицу и решительно прошагал по двору, почти не изменившемуся за промелькнувшие тридцать с лишним лет. Двор показался каким-то опустевшим, нежилым… Ни горланящей и носящейся туда-сюда многочисленной детворы. Ни бабушек на лавочках перед подъездами – только оставленные тут и там автомобили разных марок, казавшиеся ничейными. Постромкин постоял перед закрытой железной дверью бывшего своего подъезда (здесь некогда дверь была двойная, деревянная, распахнутая настежь), зажмурился от охватившей внезапно робости и нажал три кнопочки домофона: «тройку», «единичку» и «вызов».

– Вам кого? – послышался в динамике сиплый женский голос.

– Я по поводу покупки квартиры у вас или обмена, как захотите, – удушливым от волнения голосом пробормотал Постромкин и добавил, для убедительности: – Мы здесь жили когда-то, давно. Вот, надумал купить или поменять…

– Вы что, новый участковый? – насмешливо спросил уже голос мужской, с интонацией тупой и полупьяной.

– Нет! Я могу сейчас же подойти к тому месту, что напротив ваших окон и помахать вам три раза рукой! – отозвался Постромкин.

Все смолкло, и пауза затянулась. Видимо, жильцы его бывшей квартиры не поверили неизвестному человеку, пришедшему со странным предложением, или просто посчитали его не вполне нормальным. Постромкин потоптался, осознав вдруг всю нелепость ситуации, затем снова нажал на три кнопки и с отчаянием проговорил в домофон:

– Ну откройте, пожалуйста! Я вполне серьезно… Я деловой, состоятельный человек. Пришел к вам с серьезным предложением. Договоримся – вы не пожалеете после ни разу!

После секундного промедления по окончании его отчаянной тирады запищал электронный замок и дверь отворилась. И Постромкин шагнул в прошлое, как ему показалось. Поразило то, что почти все осталось как было, почти… Если не считать нескольких массивных железных дверей, которыми оборудовали квартиры начиная со второго этажа – на первом никто не жил. Весь первый этаж занимал продуктовый магазин с модным тогда, в шестидесятые годы, названием «Спутник». И теперь в этом доме был продуктовый магазин, но другой известной сетевой марки…

Он медленно поднимался по ступенькам, окрашенным неряшливо облупившейся коричневой краской, по краям которой еле заметно зеленела широкая окантовка, и отмечал про себя: «Вот тут жила семья инженеров, у них была дочь, очень вредная девка, постоянно дразнившаяся. А здесь – семья Новиковых. Дядя Витя, по кличке Прыг-Скок, плюгавенький мужичонка, ниже ростом на голову своей супруги – тети Ани, и у них тоже была девочка – бледненькая, анемичная Леночка, рыжая и конопатая, еле-еле шептавшая, когда начинала говорить. Тут обитала семья дебелой вдовы с двойняшками – сыном и дочкой, продавщица из их магазина Кошкина. У нее постоянно менялись мужья, и все как один – сиделые зеки и пьяницы, колотившие ее по пьяному делу нещадно. Их скандалы, дикие вопли и отборную матерщину слышал весь подъезд. На одной площадке с ними располагалась квартира безногого инвалида, сапожника-надомника по прозвищу Буратино, неизвестно как ютившегося в двух маленьких комнатках с многочисленным своим семейством. Тоже был пьяница еще тот, но тихий. А вот прямо под нашей квартирой жил друг отца. Умер уже, наверное. Он еще войну захватил… Правда, самое ее окончание. Но повое-вал. У него был старый, но шикарный автомобиль «Победа» салатового цвета. После купил новый, шустрый «Москвич-412». Бежевый, с рычагом переключения передач на рулевой колонке. Вместе с отцом и со мной ездили на рыбалку, за грибами. Какое счастье тогда было – поехать за город на машине! Просто праздник… А сейчас у меня «BMW X5» и «Mersedes GLE», а праздника нет».

Наконец он остановился перед дверью бывшей их квартиры и вздрогнул, и умилился: та же деревянная дверь, с трещиной возле замочной скважины, образовавшейся давным-давно – отец с соседом открывали ее, когда потерялся ключ… Выкрашена выцветшим оранжевым колером, кажущаяся неухоженной, будто бесхозной. Тот же синий кругляш корпуса электрического звонка с белой пипкой, установленный в незапамятные времена. Постромкин надавил на кнопку, но звука не последовало. Не работал. Тогда он аккуратно постучал. Дверь открыл помятый и небритый малый лет тридцати-тридцати пяти, обдал ядреным перегаром, словно Змей Горыныч полыхнул. Редкие ржавые волосенки на начинающем лысеть черепе – в разные стороны, одет в линялую тельняшку-безрукавку и замурзанные шорты, переделанные из древних джинсов. Ноги тощие и голые, как у индюка. Из-за его хиленького плеча с любопытством выглядывала карими, недобрыми и цепкими глазами молодка. Красноликая, с одутловатостью щек и стрижиными гнездами под глазами, задастая, коротконогая, с сальными темными волосами. Оба распространяли запах пота, помимо прочих запахов сильно пьющих и редко моющихся людей.

– Здравствуйте, моя фамилия Постромкин, Эдуард Степанович зовут. Я тут жил в детстве с родителями. Вот хочу поговорить с вами насчет приобретения данной квартиры, – казенно от удивления и волнения начал незваный и нежданный гость, приведя обитателей жилья в сильное замешательство.

Хозяин тупо взглянул на дорогую куртку незнакомца и недоверчиво спросил:

– А почему?

– Здесь прошло мое детство. С возрастом становлюсь сентиментальным… Хотелось бы к корням, так сказать, вернуться, – объяснял Постромкин, стараясь выражаться доходчиво. – Когда мы съезжали отсюда, мне было лет шестнадцать… А когда вселились – и пяти не было. Воспоминания… После нас здесь мужчина с женщиной жили… Я их видел несколько раз, но плохо запомнил.

– Мои дед с бабкой! Померли недавно, квартиру на меня записали, – прокуренными голосовыми связками проскрипела из-за плеча худосочного обладателя тельняшки молодка. – А вы не шутите? – добавила она, подозрительно, точно сумасшедшего, разглядывая Постромкина

– Ну какие шутки, девушка? Стал бы я подниматься сюда и вас беспокоить ради того, чтобы глупо пошутить? Я вполне серьезно! Квартиру я у вас куплю за разумную цену, либо куплю другую, или дом куплю и обменяю с доплатой. Скажем, тысяч в триста…

Хозяева переглянулись. Видимо они спали после выпивки и теперь спросонок туго соображали. Все замолчали. Из квартиры тянуло затхлым и накуренным. «Долго проветривать придется!» – мелькнуло у Постромкина в голове. А хозяин, наконец, словно очнувшись, пробормотал фальцетом:

– Да вы проходите, мужчина. Что в дверях торчать. Дело серьезное… Мы с Риткой никак не въедем, это, типа, прикол такой или вы серьезно?

– Я абсолютно серьезно, друзья мои! – елейно проговорил Постромкин, понимая, что объяснять придется многократно и долго. Но решение он уже принял и отступать не собирался.

Вошел в знакомый до спазмов в горле коридорчик. Справа от входа – все та же дверь в комнату родителей, именуемую когда-то «зал», которая никогда не открывалась, потому что с другой стороны, впритык к ней, помещался раскладной диван, на котором родители спали. Слева – на стене, как и тогда, была намертво приколоченная вешалка. На ней уныло обитали теперь: мужская неновая куртчонка серого цвета и женский красный измятый плащ.

– Не разувайтесь, – сказала Ритка и зашлась в удушливом кашле.

– Меня Валерием зовут, – приосанившись, представился мужчина и добавил: – Можно просто Валера. – И протянул влажную, липкую, мягкую ладонь, которую Эдуард Степанович пожал с некоторой брезгливостью.

Вошли в зал. Между стеной коридора и санузла и торцом кухонной стены был широкий проем. В бытность Постромкина половину его занимала самодельная деревянная грубая решетка из толстых реек, сколоченная отцом, на которую мама ставила горшочки с цветами. Эдуард Михайлович машинально взглянул на пол. Следы от гвоздей, которыми эта декорация была прибита к дощатому полу, сохранились. И продавленная тахта нынешних хозяев находилась на месте их дивана. На ней лежали две примятые подушки с замызганными наволочками и небрежно скомканное одеяло. Остальная обстановка откровенно говорила о крайнем небогатстве обитателей и большой неряшливости, даже презрению к чистоте. Ритка поспешила унести эти спальные штуки в другую комнату. Расселись. Снова помолчали. Рассматривая убожество, царившее в квартире, дыша через силу неприятными запахами, Постромкин начал вслух вспоминать соседей по подъезду – поочередно. Новые жильцы никого не знали. Правда, когда очередь дошла до соседа с четвертого этажа, что под ними, – дяди Саши Королева, Ритка оживилась:

– Как же, его я застала! Крепкий дедок был! Бабка умерла, а он еще пожил. Года два назад как ласты склеил.

Валера добавил:

– Да, душевный был дед! Все самогонку гнал… Бывало, и нас угощал!

Тема и повод для углубления доверия и знакомства оказались найдены. Постромкин грустно предложил:

– Вот давайте и помянем деда! Я его еще о-го-го каким помню!

Валера тут же заерзал, оживившись:

– Можно! Да только нечем, – и вздохнул горестно.

– Я могу предложить… – Постромкин полез в карман за бумажником, вынул три новенькие тысячные купюры.

– Я мигом смотаюсь, – сорвался с места Валера, возбужденно заблестев глазами, – магазин внизу! А вы посидите пока с Риткой, обсудите, как да что! Хозяйка она, – поспешно стал собираться.

– Запить возьми что-нибудь, – крикнула ему вслед хозяйка, – и пожрать!

Пока ее друг отсутствовал, Постромкин прощупывал почву, стараясь побольше узнать об образе жизни своих новых знакомых, хотя, казалось бы, и так ясно: типичные молодые неудачники, не встроившиеся в капитализм, спивающиеся от безнадеги и провинциальной безысходности, не нашедшие, а может быть, и не искавшие стоящую работу.

Рита, видимо, проспавшаяся и окончательно пришедшая в себя, рассуждала здраво и практично, по-женски. Дом они не потянут – денег много надо: содержать и платить за то да се… А новую квартиру – можно. Чтоб улучшенной планировки, конечно. Комнаты – раздельные, ванна и туалет – тоже, чтоб лоджия – непременно. И этаж – третий или четвертый. Не выше, не ниже. И обязательно они должны посмотреть несколько вариантов и сделку совершать только в присутствии нотариуса! Грамотная деваха оказалась… Выяснилось: училась в институте, целых три курса закончила. Что было потом – рассказывать не стала. С Валерой они не расписаны. Захочет – выгонит его! Начнет новую жизнь, пить бросит. Ей ведь только тридцать!

Вернулся запыхавшийся от стремительного марш-броска Валера. Принес две бутылки водки, полторашку пива, «пепси-колу», пельмени, колбасу, еще что-то… Хозяева начали энергично опохмеляться. Постромкину тоже предложили, видимо, из деликатности, но тот отказался, сославшись, что за рулем, и хозяев это нисколько не огорчило. Пока они не упились, Эдуард Степанович обговорил все детали, возложив поиск вариантов квартир на себя, твердо пообещав, что потратит свое драгоценное время и будет лично возить их на осмотры потенциальной жилплощади. На том и распрощались. Постромкин записал номер сотового телефона Риты и обещал положить денег для ведения переговоров, если хозяйка недвижимости вдруг захочет ему позвонить.

            2.

В успехе затеянного им дела Постромкин даже не сомневался. В течение недели он собрал с различных сайтов несколько подходящих адресов, созвонился с желающими продать квартиры, затем позвонил Рите. По голосу он определил ее состояние как трезвое и порадовался. Затем начались утомительные катания по адресам с придирчивыми рассматриваниями предлагаемых квартир и муторными обсуждениями. Валере, не пьющему уже долго (по его мнению) и от этого бодрому, бритому, помытому и деятельному, – нравилось все. Рита привередничала, набивая, скорее всего, цену или – просто из женской капризности. Но не на того они напали! Постромкин, терпение, которого лопнуло, поставил вопрос жестко: либо вы останавливаетесь на одном из этих вариантов, либо привет горячий и прошу считать, что никакой сделки с вами не будет! Валера испугался:

– Хватит тебе, Ритка! Человек дельную хату предлагает. Смотри: дом новый, комнаты большие, ремонт недавно сделан. Лоджия застеклена, все капитально!

– Не твое дело! – отрезала Рита. – У тебя ни кола, ни двора, а у меня недвижимость…

Постромкин расхохотался нервно:

– Ну все, ребята! Достаточно… Я поехал, дел у меня полно! Домой вас отвезу и больше беспокоить не буду!

Поникший Валера растерянно посмотрел сначала на него, потом на свою подругу, вздохнул, махнул рукой и заявил:

– Я к ней не поеду! Степаныч, одолжи сотенки три! Домой, к матери пойду!

Рита злобно зыркнула на него своими глазами, которые внезапно сделались цвета смолы, поджала губы и прошипела:

– Ну и катись к… – и добавила простонародное словцо. – За вещами не забудь придти! В подъезде стоять будут!

Валера снова махнул рукой, взял деньги и поплелся куда-то.

– Меня отвезете? – повернулась Рита к Постромкину, проговорив уже совсем другим тоном: мирным и заискивающим.

– Раз обещал, то, конечно, – кивнул Постромкин, – поехали!

В машине Рита, глядя прямо перед собой, четко проговорила:

– Триста тысяч, что вы обещали, – дадите? Если да, то я согласна на последний вариант! Не квартира, а конфетка! Дурой надо быть пробитой, чтобы отказаться.

– Денег дам… Скажи только, зачем комедию ломала?

Рита горестно вздохнула, попросила разрешения закурить и нехотя объяснила, выпуская дым:

– Расстаться я решила с этим… Валерой. Пьянь и беспонтовый мужик! А я с такой квартирой себе дельного найду! Я молодая и из себя еще ничего… Если пить потянет опять – закодируюсь, на ваши деньги приоденусь, кое-что в дом куплю, на работу пойду – вон в сетевые магазины постоянно требуется! Что мне Валера этот!.. – И снова выругалась, уже зло, грубо.

– Да вы, девушка, стерва! – не удержался ошарашенный такой циничной откровенностью Постромкин.

Рита криво ухмыльнулась:

– Я хоть и шальная, но не совсем пропащая, Эдуард Степанович! Я твердо решила! Когда будем оформлять все?

– Завтра же с тобой свяжется мой юрист, и начнем. Я думаю, так поступим: эту квартиру я покупаю, потом мы производим обмен, по взаимной договоренности, со всеми законными процедурами. Триста тысяч я тебе даю просто так, безо всяких официальностей, только расписку мне напишешь! И можешь поступать с деньгами как знаешь! Тянуть я и сам не хочу. Мне еще предстоит в моем бывшем родном гнезде капитальный ремонт сделать. Идет, Маргарита?

– Идет! – коротко кивнула она и прямо-таки засияла улыбкой, сказав уже самой себе восторженно: – Господи, даже не верится!

            3.

Когда все было улажено, Постромкин примчался с утра в родной город, горя нетерпеливым желанием действовать. Но в свою теперь уже квартиру заглядывать не стал, а сразу завернул в один из своих фирменных магазинов, в кабинет управляющего. Постромкин ненавидел иностранные слова и называл должности своих сотрудников только по-русски. Тот, не ожидавший раннего визита строгого хозяина, вскочил из-за стола и забормотал подобострастно:

– Здравствуйте, Эдуард Степанович… Случилось что? Без предупреждения, так прямо…

Постромкин усмехнулся:

– У тебя что, Аркашка, непорядок? Перепугался-то как? – Постромкин любил обращаться со своими людьми по-старокупечески: уничижительно-покровительственно. Ему это почему-то казалось шикарным и демократичным одновременно.

– Нет-нет, что вы! – забормотал управляющий. – Кофе хотите?

– Не до кофе! Я приобрел квартиру. Здесь недалеко. Адрес скажу. Сейчас дам тебе ключи – отправишься туда. Составишь список того, что нужно менять и что нужно для хорошего ремонта. А менять там придется все, включая полы и сантехнику, трубы, плиту и газовую колонку – само собой! После поставить новые стеклопакеты. Обделать по уму балкон, прошпаклевать стены, потолки, поставить хорошую входную дверь. Но старую не снимать! Только покрасить оранжевой краской. И полы – точно такой же. В кухне – до коридора, и в коридоре – настелить ламинит «под паркет». Потом, когда будет готово и я все приму лично, настанет следующий этап: кафельная плитка в кухне и ванной, обои. В комнатах двери не трогать – просто обновить. Потолки покрасить хорошей краской, что бы мыть можно было! Так, дальше! Найдешь бригаду нормальных пацанов, русских, но не рвань какую-нибудь! Об оплате буду с ними сам говорить. И тебя не обижу, если сделаешь все красиво. Уловил, Аркаша? Доложишь, когда все будет готово на первом этапе. И вот еще что! Все оборудование должно быть без наворотов, попроще, но очень качественное! Выберешь на складе, представишь счета – я оплачу немедленно. Появятся вопросы, проблемы – тут же звони в любое время, кроме поздней ночи! Если возникнут сомнения в раковинах, унитазах и прочем – фотографируй и отправляй мне. Я разберусь. Запомни – отвечаешь за все ты, за магазин – тоже! А в моей благодарности не сомневайся!

Постромкин знал, кому поручить выполнение нелегкой задачи. Аркадий был хваткий и расторопный малый, несмотря на молодость. По образованию инженер-строитель, к тому же взял в кредит новую иномарку и лишние денежки ему нужны были до зарезу! Он позвонил через неделю, подробно отчитался, что все подготовил, бригаду нашел, мастера готовы пахать столько, сколько потребуется, но расчет с ними производить сразу, по исполнению того или иного вида работ. Постромкин оценил солидность и опыт мужиков и дал согласие.

И жизнь началась увлекательная, оживленная, радостная. А самое главное – исполнялась мечта, которая еще несколько месяцев назад казалась просто похмельным бредом! Если с кафельной плиткой заминок не возникло – в кухне она была в его детстве просто белой, как в хирургическом отделении больниц, а в ванне – цвета морской волны с дельфинами, то обои в зал и спальню пришлось подбирать долго и скрупулезно. В комнату родителей требовались обои бледно-розового цвета с геометрическим рисунком – коричневыми и золотистыми, пересекающимися между собой квадратиками. А в его комнату – белые, с розочками, с зелеными стебельками и листиками. Затем придирчиво подбирались люстры в стиле 70-х годов прошлого века: с тремя рожками в зал, «тарелочкой» в спальню и обыкновенные матовые плафоны в кухню, коридорчик и санузел. Вся беда была в том, что со временем многие подробности стерлись у Постромкина в памяти, и он мотался по магазинам, пытаясь подобрать именно то, что, как ему казалось, соответствовало антуражу, – до изнеможения перебирая предлагаемые товары, одолеваемый сомнениями: а то ли я беру? Но и это полбеды! Предстояло потом найти мебель, такую, какая была тогда. Диван-кровать, непременно с сиреневой обивкой, на которой должны быть черные прямоугольнички, на деревянных ножках! Такую модель заказали в мебельной мастерской по чертежам самого хозяина. И ножки должны быть покрашены непременно в черный цвет, а боковушки – коричневым лаком.

Затем наступила очередь допотопного, громоздкого серванта – в зал, массивного круглого стола, тумбочки под телевизор и прочего, и прочего – в стиле СССР. Но Постромкин, привыкший идти к намеченной цели словно танк, не признавая препятствий и веря, что у него все получится, упорно гнул свое. И не зря… Последними изысками его чудачеств оказались: черно-белый телевизор «Березка», бобинный монофонический магнитофон «Дайна» и проигрыватель «Аккорд», стереофонический, с двумя смешными в двадцать первом веке колонками – деревянными коробками с маломощными динамиками, которые скромно прятались под запыленными тряпичными ширмочками. Грампластинки к нему имелись у Постромкина в подвале его особняка, сохранившиеся каким-то чудом при нескольких переездах. И самое интересное, про сумасшедшие выкрутасы его, кроме нескольких поверенных в эти дела подчиненных, не знал больше никто!

И настал тот долгожданный день, когда Эдуард Степанович с нетерпением, не без душевного трепета, вступил во вполне обустроенное по своему желанию и стилю прошедшей эпохи родовое гнездо. Он сам принимал участие в расстановке мебели, делал после уборку, но все это было как бы черновиком, не ощущалось торжества в душе, а только озабоченность, хлопотливость. Иные заботы – деловые встречи, поездки, а потом еще и отдых за границей – не оставляли времени на то, чтобы наведаться сюда. Но вот время пришло…

Он долго ходил по квартире, обув тапочки, умиляясь и вспоминая те давние, ласковые (как теперь ему казалось) чудесные годы своего детства и ранней юности. Почти все, до мелочей, было им учтено – даже несколько больших черно-белых фотографий любимых им тогда рок-групп, (скаченных на «флэшку» из Интернета и потом распечатанных в желаемом формате в ателье) висели в его комнате на стенах, приколотые канцелярскими кнопками, именно там, где они и находились множество лет назад!

Постромкин вдруг громко хихикнул и провозгласил словами Остапа Бендера:

– Сбылась мечта идиота, ура! – И добавил умиленно: – Я сделал это, и надо срочно выпить, отметить новоселье! Новое новоселье!

Душа его ликовала и парила где-то в неизведанных еще местах, на глаза накатили сентиментальные слезы, а в голове почему-то торжественно звучала композиция Deep Purple: Smoke On The Water. Вдруг вспомнилось новоселье первое, такое далекое. Он – маленький мальчик – крутится под ногами у взрослых, которые пыхтя и покрикивая друг на друга, тащат нехитрую мебелишку, узлы с вещами. Чтобы он не мешался, его угостили большим апельсином, он начал его поедать, отчего руки сделались нестерпимо липкими, а помыть негде – воду еще не включили. И он страшно раскапризничался…

– Посижу, повспоминаю, – говорил сам себе растроганный Эдуард Степанович, – заночую, а завтра уеду…

Он даже позвонил жене и предупредил, что остается в родном городе, остановится в гостинице, принадлежащей его деловым партнерам – двум братьям. У них он арендовал в огромном торгово-развлекательном центре помещения под офис и магазин.

На улице стоял чудесный, пахнущий сладостной горечью раннего увядания сентябрьский денек, магазин находился внизу – то есть все для празднования и вечера сентиментальных воспоминаний имелось! И он легко, молодо поскакал по ступенькам подъезда, соображая на ходу, что бы ему купить такого из той, кажущейся теперь дивной эпохи, давно ушедшей, но милой сердцу. Что порадовало бы его своей невзыскательной простой, типа портвейна «Кавказ», плавленых сырков, «докторской» колбасы…

На лавочке возле первого подъезда сидел рослый, крупный, лысоватый мужчина в пожеванной клетчатой рубашке, светлых, чем-то испачканных брюках и полуботинках на босу ногу. Он беспрестанно тер ладонями свое лицо бурачного цвета, отечное и будто скомканное. Видно было сразу – человек мучается с похмелья. Постромкин узнал страдальца: старший брат его одноклассника – Иван Ковров, которого он помнил еще молодым и могучим парнягой, спокойно и умело отметелившим как-то в одиночку двоих, тоже неслабых, но трусоватых братьев из соседней пятиэтажи. Постромкин приблизился, участливо посмотрел, спросил негромко:

– Иван, ты что, болеешь? Могу помочь…

Тот тупо уставился своими воловьими, подернутыми влажной мутью глазами на подошедшего солидного мужчину, явно не узнавая, но что-то припоминая и медленно, не очень внятно промычал:

– Ты кто? Вижу, что знакомый, а не вспомню…

– Я Эдик Построма из второго подъезда! Узнал теперь?

– Теперь узнал… – монотонно пробормотал Иван и шумно выдохнул. В чистом сентябрьском воздухе распространился такой мощный запах дрянного спиртного, что Постромкин невольно скривился.

– Что сидишь-то, горюешь? – попытался завязать разговор Эдуард Степанович. – Как Володя твой поживает, где он сейчас?

– У Вовки уже внуки, – отстраненно, слегка раскачиваясь, заговорил Иван, затем глубокомысленно и серьезно взглянул на Постромкина и заявил: – А я банкиром сейчас работаю… Вот они ко мне домой поприходили, денег требуют, займов… А у меня сегодня выходной, а их ведь не выгонишь… Расселись!

Из всего, явно бредового, высказанного Иваном Постромкин понял только одно: кто-то засел в его квартире, и Коврову-старшему одному не совладать их выпроводить. На всякий случай он решил уточнить:

– Кто эти «они»?

– Кто-кто?! – внезапно рассердился Иван. – Говорю же тебе – ОНИ!

– А ну, пойдем, – решительно произнес Эдуард Михайлович, повернувшись лицом к дверям подъезда, – поглядим на них!

Иван, кряхтя, неохотно встал и потопал следом. Дверь в его квартиру на втором этаже была нараспашку. И оттуда не доносилось ни звука, только густой запах подгоревшего лука распространялся на всю лестничную площадку. Постромкин храбро шагнул первым, подумав: «Наверное, навел собутыльников. Пили-пили вместе и наконец надоели ему. Он вышел на улицу подышать, а дружки спать повалились». Но в квартире Коврова-старшего не оказалось ни души.

– Здесь нет никого, Иван! – изумленно повернулся Постромкин к тяжело сопящему за его спиной хозяину.

Тот ошалело повел глазами, потом приложил палец к губам: «Тс-ссс!», и прокрался на цыпочках на кухню, откуда через секунду донеслось громко:

– Растак вашу мать! Я же говорю – нет в кассе денег! Отвяжитесь от меня!

Постромкин поспешил на крик и увидел Ивана, державшего за ручку грязную сковородку, откуда сыпалась на пол недоеденная жареная картошка. И все…

Иван резко повернулся, возбужденно закричал:

– Вон, вон они! По полкам расселись, на подоконнике. А эти на балкон побежали! Флаг к праздникам вешать!

– Кто «они»? Черти, что ли? – чуть ли не со смехом поинтересовался Постромкин, и тут же осекся: Иван бешено вращал глазами и явно не шутил! От этого Эдуарду Степановичу сделалось не по себе. Коврова-старшего одолевала белая горячка. «Прирежет еще!» – с испугом подумал Постромкин. А Иван, между тем, проскользнул в комнату и через минуту появился опять, уже при галстуке, сдержанный и серьезный. В руках он держал орден Красной Звезды. Этим орденом была награждена его покойная матушка – участница и инвалид войны.

– Помоги прикрутить, – Иван протянул орден Постромкину, – вот сюда! – И пальцем показал на левую сторону груди.

– Зачем тебе галстук и материн орден?! – изумленно и испуганно закричал Эдуард Михайлович. Он просто не знал, как ему поступать дальше. С психическими больными в фазе обострения ему еще встречаться не приходилось.

– Зачем-зачем… – насупился Иван. – Надо! Я сейчас в полицию бегом, а как туда без галстука? Не пустят! И орден нужен! Пускай видят – не абы кто пришел! А ты здесь побудь, покарауль… И свидетелем после станешь! – И победно огляделся, а потом неожиданно рявкнул: – Поняли, мля, суки!

Постромкин страшно пожалел, что ему приспичило бежать в магазин. «Вот идиот! – ругал он себя. – Ну зачем меня понесло именно через первый подъезд! Ну, прошел бы возле четвертого!»

И вдруг его внезапно озарило:

– Иван! Не ходи никуда. Я сейчас по сотовому позвоню, вызову! И пока полиция приедет, мы их вместе покараулим. Мне одному страшновато…

– Ну, давай так, – серьезно проговорил Ковров-старший и важно кивнул: – Спать будем по очереди, как в армии в наряде, по четыре часа. Я сейчас покемарю, а потом тебя сменю.

– Годится, – коротко кивнул Постромкин.

Иван повалился на старый, скрипучий диван и через минуту захрапел дизелем. А Постромкин снял с него галстук, чтобы не удавился ненароком во сне, аккуратно положил орден в сервант, стоящий у стены, – весь запыленный и залапанный, и тихо вышел вон, захлопнув дверь Ковровской квартиры.

Оказавшись на улице, Постромкин моментально осознал: его лирическое настроение безнадежно испорчено, краски чудесного сентябрьского дня смыты. Страх, отвращение, жалость, подавленность и горечь – все сразу перемешалось в его потрясенной душе! Он лихорадочно стал искать в телефоне номер Коврова-младшего. Нашел, нажал на вызов. Не виделись они года два – со встречи одноклассников в честь тридцатилетия их выпуска. А созванивались редко – на День пограничника, – поздравить друг друга. Потому что оба служили в погранвойсках, только в разных округах.

– Алло, я слушаю Эдик, – меланхолично зазвучал в мобильнике знакомый голос.

– Володя, привет! – взволнованно начал Постромкин. – Тут такие дела..! Сейчас видел Ивана, у него белая горячка! Чертей по квартире гоняет со сковородкой в руках. Еле-еле спать его уложил! Беда просто…

– Бывает, – невозмутимо и философски отозвался Ковров-младший, – с ним такое раз в полгода случается, когда запивает. Весной и осенью. Сегодня проспится, завтра – будет в лежку лежать, послезавтра – завяжет. Скорее всего, до Пасхи…

– Квартиру не спалит?

– А кто его знает? Не должен… Он, слава Богу, не курит. Я на работе сейчас. Вечером заеду – гляну.

Выпивать Постромкину расхотелось и после долго не тянуло вообще. И в квартире он не появлялся месяц.

            4.

А в октябре, когда дни звонки и прозрачны как богемское стекло, легки, бодры и прохладны, ранние закаты малиновы и очаровательны в своей легкой грусти, а густой вечерний воздух наполнен горьковатым ароматом увядания и опавших листьев со слегка удушливым привкусом дымка, Постромкину опять захотелось туда, в искусственно воссозданный им иллюзорный мирок своего детства.

Окна их квартиры выходили на запад. Дом располагался на самой окраине нового заводского района, и во времена его детства с высоты пятого этажа далеко видны были загородные луга, овраги, леса, железная дорога с кажущимися издалека маленькими, словно игрушечными, составами. Погожими вечерами в любое время года в лучах уходящего ночевать солнца игра причудливых красок – то золотистых, то багровых, в сочетании с небесной безбрежной лазурью или с сиреневатыми облачками – порождала чувство тихого восторга и чего-то сладостно-томного, неизъяснимо прекрасного. Маленький Постромкин и его родители очень любили тихо, с умилением любоваться закатом, особенно летом, подолгу с удовольствием стоя на балконе, где втроем еще не было им тесно. С полей и лугов веяло духом прогретой земли, обильно окропленной алмазными шариками росы, сбегающей со стеблей растений, с которым смешивался густой луговой, травно-цветочный аромат, накатывающийся на микрорайон волнами, гонимыми легким ветерком с запада. А из парка, что совсем рядом раскинулся привольно молодыми деревцами на несколько гектаров, в начале июня расплывался приторно-одеколонный запах цветущей белой акации. В такие волшебные вечерние тихие минуты почему-то верилось в то, что впереди ожидает только хорошее…

Напротив их дома, через дорогу, в те давние времена был крупный завод. И юный Постромкин наблюдал из окна кипучую заводскую жизнь с не меньшим интересом, чем смотрел художественные фильмы. По обширной территории сновали люди и электрокары, не спеша разъезжали грузовые автомобили и плавно двигались маневровые тепловозики, таща за собой коричневые товарные вагоны. То порожние, то груженые, скользящие неслышно по рельсам, и только короткий свисток возле ворот выпускал их на волю, где небольшие составы прибавляли ход. Правда, предприятие ночами непрерывно гудело, иногда оттуда несло сладковато-удушливым запахом фторной кислоты, но это стало уже привычным и особого внимания не заслуживало. Неведомая, наполненная какой-то неистощаемой энергией заводская жизнь поглощала Постромкина целиком. Он забывал делать уроки, наблюдая в окно за этим казавшимся фантастическим и сложным миром и мечтая, когда вырастет, стать его частицей. И действительно, после школы Эдуард Степанович год проработал на заводе слесарем-ремонтником, пока не призвали в армию. А после службы поступил в технический вуз, чтобы работать на производстве уже специалистом, знающим толк и понимающим смысл всех тех сложных процессов, которые… Которые! Постромкин тяжело и горестно вздохнул. Давно все было, небытием теперь кажется! Нет больше этого завода, как и многих других в его городе. И уже никогда не будет. А он – грамотный и способный инженер – сделался «жирным котом», разбогатевшим на банальных спекуляциях и сомнительных делишках.

Несколько раз выпив, пытался он поговорить откровенно об этом с женой, с теми немногими, кого он причислял к друзьям… И слышал каждый раз одно и то же: тебе ли жаловаться, чем ты недоволен, посмотри, как живут сотни тысяч таких, как ты, – инженеров! Не дури!

Поэтому Постромкин и поехал рано утром в субботу, в середине октября, когда еще было солнечно, но уже довольно прохладно, в свою тайную квартиру – в путешествие в прошлое, как замысливалось. Ему очень захотелось побыть там одному, поразмышлять, найти хотя бы крохотную частичку, осколочек той, прежней жизни! Или просто обмануть самого себя, оказавшись один на один в иллюзорном мире своих воспоминаний. Тогда эти годы казались бесконечно долгими, а теперь уже – большая часть жизни в невозвратном, и десять лет кажутся, если не мигом, то и не сроком.

Пока ехал, почему-то вспомнилось вдруг, как ранним октябрьским вечером в субботу под полыхание малинового шара заходящего солнца, заключенного в гигантское золотое кольцо, всей семьей солили на зиму капусту… Эдуард Степанович так натурально ощутил ее запах и вкус, что изошел слюной. В родном городе он заехал на Старый рынок и купил у какой-то опрятной и горделивой старушки целый килограмм! И начал жадно поедать прямо в машине, постанывая тихонько от наслаждения. И вдруг вспомнил бабулю… Что-то очень знакомое показалось ему в ее решительном выражении лица, цепком взгляде холодноватых глаз сине-стального цвета… Напрягся и вспомнил: их учительница математики в старших классах – Вера Ивановна по прозвищу Акула! Тогда она была еще довольно молода, отличалась исключительной, до беспощадности, принципиальностью к лентяям и тупицам, а со способными занималась не жалея сил и времени. Благодаря ее усердию и несомненному таланту учителя-предметника больше половины учеников из их класса поступили в вузы и военные училища. А как она ругала Постромкина при встрече, когда тот даже и не попытался поступить в институт, а пошел на завод простым учеником слесаря! Но Эдик до того убедительно ей возразил, мол хочу узнать производство с самых низов, чтобы потом добраться до самых верхов, что она вынуждена была согласиться. Фанатик своего предмета и выбранной профессии, прекрасный знаток математики теперь вот торгует на рынке капустой – учительской пенсии не хватает…

«Ну, хватит рассуждений и ненужных встреч! – сердито проворчал про себя Эдуард Степанович. – Иначе опять испорчу себе настроение и не побываю в своем милом прошлом, хотя бы мысленно! К чертям! Я не Христос, всех хлебами не оделю! Покупаю портвейн и еду на квартиру! Буду пить не спеша, слушать старую музыку, которую тогда любил, отдыхать душой…» – и повернул в сторону гипермаркета, где можно было приобрести все для задуманного им то ли праздника, то ли еще чего-то, названия чему он и сам пока не подобрал.

Первым, кого он увидел на входе, был Боря Самарин, его старинный школьный друг и сосед по парте с восьмого класса. И он так незначительно, на первый взгляд, изменился с тех самых пор, что Постромкин слегка вздрогнул – вот чудеса какие происходят! Сам-то он раздобрел, поседел, слегка обрюзг лицом… Эдуард Степанович прекрасно, но с затаенной горечью осознавал это. Последний раз, после выпуска, они виделись лет восемнадцать назад, когда Постромкин только начинал успешно разворачивать свое дело, а Боря был бравым майором Вооруженных сил и готовился поступать в академию. Теперь от того бравого майора не осталось и следа. Перед Эдуардом Степановичем стоял худощавый, сутуловатый, немолодой человек с потухшим взглядом, весь какой-то придавленный, одет не очень, с полным пакетом покупок в руке… И все же это был тот же Борька!

– Господин Самарин, не желаете ли поздороваться? – вкрадчиво и весело поинтересовался у старого друга Постромкин, лукаво и радостно улыбаясь.

Тот недоуменно взглянул, слегка склонил голову набок, внимательно рассматривая холеного мужчину, который откуда-то знал его фамилию, и затем пробормотал неуверенно:

– Эдька, ты что ли? – и улыбнулся широко, но, как-то грустно.

Некоторое время они стояли, молчали, приглядываясь, точно обнюхивались, потом с готовностью протянули друг другу руки и долго пожимали.

– Ты здесь какими судьбами, Боря? – первым начал опрос Постромкин, отведя друга немного в сторонку от входа в громадный магазин и закуривая машинально. Борис тоже закурил дешевые сигаретки, выпустил густую струю дыма и задумчиво произнес:

– Я перебрался домой, Эдик! Давно уже… С женой мы разошлись, из армии меня «ушли» по сокращению. Живу с мамой – батя умер. Сижу на военной «минималке», что выслужил, работаю в нашем городском театре, в мастерских – всякой фигней занимаюсь. Платят кое-что, жить можно! У нас дача, мама – ветеран труда, льготы имеет кое-какие. Вот сюда пришел за продуктами – здесь акция проводится… По сниженным ценам приобрел. – И вздохнул протяжно.

В отзывчивой душе Постромкина, так и не покрывшейся коростой снобизма за годы его богатой жизни, боролись два сильнейших чувства: радость от встречи и боль за судьбу своего школьного друга, так неудачно сложившуюся. Потом радость одолела все-таки, и он решительно и возбужденно заявил:

– Вот что, Борисок! Я предлагаю отметить нашу неожиданную встречу. У меня есть небольшой сюрприз, который я тебе непременно и очень скоро покажу, а пока давай положим твой пакет ко мне в машину, а сами зайдем в магазин и купим все для праздника. И причем праздновать станем в стиле семидесятых годов! Эдакое что-нибудь… Как тебе идея?

Борис крутнул головой:

– Эдька, в душе ты совсем не изменился! Что же, давай! А где твоя машина?

– А вон там! – неопределенно махнул рукой в сторону парковки Постромкин и пошел впереди Бориса, специально не показывая ни на одну из стоящих в тесном ряду машин, скопившихся по случаю выходного дня на просторном пространстве парковки. Он хотел произвести эффект, показав Борису свою «BMW X5» – черную, блестящую, с кожаными сиденьями и кожаным же салоном цвета кофе с молоком. Когда подошли, у Бориса заметно округлились глаза, он на секунду замер, затем произнес:

– Ух ты! – И прозвучало это с искренней радостью, без зависти, что обрадовало Постромкина – его друг никогда не был и не сделался жлобом и завистником.

– Непосильным трудом! – с шутливой гордостью произнес Эдуард Михайлович. – А теперь пойдем, прикупим что-нибудь! – Последнее вышло у него как-то небрежно, по-барски: «что-нить»…

Пока шагали обратно ко входу в гипермаркет, Постромкин ожидал расспросов: что да как, да чем занимаешься. И готов был уже отвечать полуправдой… Но Борис скромно молчал, видимо стесняясь спрашивать лишнее, и тогда Эдуард Степанович не выдержал и начал сам, не вдаваясь в ненужные детали, рассказывать:

– Я владею сетью магазинов и оптовых складов по всей области. Вернее, не совсем я, но нахожусь в доле. А рулят из Москвы. Оформлен как индивидуальный предприниматель – так проще с отчетностью. Называются магазины «Сантехника» и «Все для ремонта и стройки». После расскажу подробнее, а сейчас надо другим заняться.

К машине они возвращались, везя в тележке три полных пакета со всякой всячиной, а Постромкин еще прихватил красивый букет нежных, будто пламенеющих роз для мамы Бориса.

Их дома располагались параллельно друг другу, но во дворах припарковать солидное авто Постромкину оказалось негде, поэтому пришлось оставить все в квартире Бориса, жившего на первом этаже, а самим ехать на платную стоянку. Сегодня Постромкин домой не собирался! День и вечер предполагалось посвятить приятному общению, выпивке, теплым воспоминаниям. От автостоянки неторопливо прогулялись, радуясь погожему дню со свежим ветерком и хороводом листопада. По дороге Борис коротко и безрадостно рассказывал:

– Разошлись мы с Галкой… Изменила мне! Я же в Подмосковье служил, в секретной ракетной части. Неделя в бункере под землей без права выхода, неделя дома. Вот для нее и было раздолье. И сына не стеснялась, представляешь? После она к родителям в Белоруссию уехала, я один остался… А как Ельцин пришел, мы, ракетчики-стратеги, не нужны оказались. Часть расформировали, я попал дослуживать до минимальной пенсии на Байконур. Дотерпел, дослужил и сюда вернулся. Поработал в телеателье немного – закрылось за ненадобностью. Года два сидел: дом – дача – дом… И случайно прочитал объявление в местной газете, что нашему драмтеатру требуются рабочие сцены. Пошел – взяли. Деньги мизерные, но хотя бы такие… Наших никого не вижу, ни с кем не общаюсь.

Постромкину неприятно было слушать признания своего старого школьного друга в том, что он неудачник и живет бедно. Ведь какие надежды подавал умный, способный, целеустремленный Борька в школе, окончив ее с золотой медалью, в военном училище, где учился, очень престижном, между прочим! Идея посетила его, как обычно, внезапно:

– Я тебе помогу! Прямо на следующей неделе! – самоуверенно и торжественно провозгласил он.

– Каким образом, Эдик? Денег что ли предложишь? Так я не возьму!

– Предложу работу, где тебе будут нормально платить! Причем на выбор: введу должность ведущего специалиста по безопасности – раз! В помощь нашему главному безопаснику. Будешь в нашем городе за охраной в магазинах и на складах присматривать… Или – инженера по системам видеонаблюдения и связи – два! У меня этим айтишники сейчас занимаются, но лишняя нагрузка да еще не по профилю – достаточно обременительно для них! А тебе – в самый раз! Не пыльно, не скандально – будешь ездить по магазинам и складам, если там что-то сломается – устранять, новую аппаратуру подыскивать и устанавливать. Не получится у самого – специалистов пригласишь в помощь. Для этого дежурные машины тебе будут выделять! А так, если все нормально, – сиди дома, но с телефоном. У меня здесь два склада, шесть магазинов и по районам еще три! Немного… Но планирую расширяться.

Борис недоверчиво покосился, хмыкнул и неуверенно произнес:

– Не знаю, смогу ли я?

– Сможешь! – уверенно, с нажимом заверил его Постромкин. – В крайнем случае будешь мне звонить. Разберемся!

– Но у тебя и без этого забот много… – слабо возразил Борис.

– Забот много – друзей немного! – отрезал Эдуард Степанович, и добавил, опять с нажимом: – Я уже принял решение, теперь дело за тобой!

А Борис вдруг оживился, заблестел потухшими глазами и бодро, как когда-то в юности, воскликнул:

– А что, законы физики везде одинаковы! Руки у меня откуда надо растут! Разберусь, я думаю! Что забылось – вспомню.

– Насчет зарплаты сообщу во вторник, – подытожил разговор Постромкин, – мне еще надо переговорить с главным бухгалтером и начальником отдела по работе с персоналом. Но меньше тридцати тысяч на руки не будет точно!

            5.

Когда вошли в квартиру Постромкина, Борис был явно потрясен увиденным. Шлепая по полу тапочками, которых хозяин приобрел для гостей аж несколько пар, его друг молча обошел комнаты, кухню, заглянул по настоятельной просьбе даже в кладовку, где сиротливо притаились пустые полки (как тогда). Правда, тогда они были сплошь заставлены банками, да еще велосипед помещался…

Борис только головой восторженно покачивал. Потом, оправившись от первых впечатлений, принялся спрашивать:

– А где ты взял стол-«конторку» на кухне и табуретки? А телик с магнитофоном работают? А диван? А сервант, а стол круглый? А шифоньер в спальне? А письменный стол? Неужели все сохранилось?!

Постромкин, чрезвычайно довольный, солидно отвечал:

– Все по спецзаказу сделано, дружище! А телевизор и магнитофон, правда, не работают, так поставил, для декорации. Блажь, понимаешь, нашла! Создать островок счастливого советского детства… Тайный островок! Жена про это не знает пока. И младший сын не знает… А то подумают, что сдвинулся. Родителей как-нибудь привезу – показать. Уж им-то понравиться должно! Видишь, даже на кухне занавесочки розовенькие на шнурочке на окне висят! Все как было! Даже посуду старую в антикварных магазинчиках нашел! Вот, смотри – рюмочки граненые, тарелки «Общепит», кружка эмалированная, стаканы «хрущевские», статуэтки – все как было! – И счастливо засмеялся. – А теперь пойдем на кухню, будем пить портвешок и поговорим!

Они выпили по полному стакану портвейна, правда, не «Кавказа», а белого крымского, и закусили кусочками плавленого сырка. Постромкин пребывал от счастья на седьмом небе, его тянуло шутить, даже ерничать, и предаваться воспоминаниям тоже тянуло. А Борис все хмыкал и крутил головой, приговаривая:

– Ну, ты и даешь, Эдька! Ну и молодец же ты! – и тихо, радостно смеялся.

А Постромкин все сильнее замечал, как все же изменился его школьный друг. В юности он был всегда сдержан на эмоции, спокоен, рассудителен не по возрасту. Но ведь жила в нем и кипучая энергия человека, который видел перед собой цель и шел к ней уверенно, как боевой корабль по курсу! В нем жила твердая вера в то, что все сложится так, как задумано! Была у него гордо поднятая голова, была офицерская осанка, был кураж успешного служаки (еще в курсантские времена!). А теперь его друг – пожилой, выжатый, смертельно уставший немолодой мужчина, ударенный жизнью, с поломанной карьерой и исковерканной судьбой. Жены нет, даже подруги нет. Кому он без денег нужен! Сын знать не хочет, хотя отец-то не виноват ни в чем. Одиночество и безысходность на закате лет – не приведи Бог такого никому! У самого Постромкина дети были в полном порядке: старший сын сделал прекрасную военную карьеру – уже служит начальником штаба бригады на Дальнем Востоке, академию окончил, в генералы, наверное, метит. Младший работает юристом в головном отделении их фирмы. И внуки уже у него были… Эх, Боря, Боря, а как ты блестяще начинал!

Время за дружеской душевной беседой текло плавно, незаметно. Выпиваемые под незамысловатые, но добрые тосты портвейн и херес, заодно прихваченный и любимый Постромкиным, придавали разговорам все большую откровенность после каждого стакана. Темы менялись: от трогательных воспоминаний о школьной жизни до философских и политических. Так, Постромкин с удивлением услышал от своего друга, что тот был и остается убежденным коммунистом и даже хранит свой партбилет, вроде какой-то ценной реликвии.

– Да ты что, Боря? Как же можно – после того, что мы узнали о делах большевиков, ЧК, сталинского режима? Ведь все документально подтверждено и опубликовано! Очевидцы писали – не белогвардейские щелкоперы пропаганды ради! Сами чекисты бывшие писали… Кто хвастал, что царя убивал, великих князей живыми в шахты сбрасывал, священников в землю живьем закапывал!.. А сколько убито большевиками мирных людей, бессудно, по классовому принципу, расстреляно заложниками! А уничтожение под корень казачества?! Погромы церквей, монастырей… – Постромкин так разошелся в хмельном раже, что даже задохнулся и теперь тяжело дышал, сильно раздувая ноздри.

Гражданская война всегда интересовала его, с юности. В институте, изу-
чая историю КПСС и научный коммунизм, он внимательно читал произведения «вождя пролетариата», и ему вдруг открылась страшная картина: «расстрелять…», «… уничтожить как можно больше…», «…взять как можно больше заложников…» – вот чему учил, к чему призывал создатель «первого в мире социалистического государства»!

Именно тогда Эдуард Степанович и заразился страшной в те годы болезнью: неверием в коммунистические идеалы. Но помалкивал до поры. Жена его рассуждения даже в годы перестройки слушать не желала и запрещала что-либо рассказывать сыновьям обо всем, что он вычитал из книг о Белом движении, которые Постромкин увлеченно собирал долгие годы. Сыновья выросли, кое-что прочитали, но особого впечатления книги воспоминаний белых вождей, генералов, офицеров-эмигрантов, уцелевших в страшной бойне Гражданской войны, на них не произвели. Другое поколение. А Эдуард Степанович, напротив, считал те книги самыми ценными в домашней библиотеке.

– Ну и что? – с пьяным упорством возражал Борис, уже изрядно захмелевший, так как чередовал портвейн с пивом. – Войн без жертв не бывает. Тем более гражданских, когда класс идет на класс, идеология на идеологию! Тут вопрос выживания – кто кого! Зато потом какое государство Сталин создал, какую индустрию!

– Ага! Индустрию за счет ГУЛАГа! Да, это здорово! – съехидничал Постромкин. – Вот представь: ты живешь, служишь родной стране, товарищу Сталину, тебя в званиях повышают, награждают… И вдруг ночью – НКВД! Ордер на арест, обыск, кулаком в морду – в «воронок» и в тюрьму. «За что, товарищи?!» «Ах ты гнида, а ну, колись, на какую разведку работаешь?!» И опять в морду, по почкам, сапогом в живот! Здорово, правда? А после лет на двадцать пять за баланду и пайку хлеба, на благо Отечества работать! – Постромкин досадливо отвернулся от друга и замолчал.

Но Борис гнул свое:

– Каким государством был СССР! Ты вспомни только! Одно бесплатное образование чего стоило! И как учили, Эдька! А квартиры, а Вооруженные Силы! Все нас боялись, и, значит, уважали! Мощь… Последние научные разработки – в войска! Я же все это своими глазами видел, своими руками обслуживал!

Постромкин вдруг вспыхнул злобой, ему хотелось страстно возражать: о том, какие дрянные автомобили выпускались в СССР – требующие постоянного ремонта; какая дрянная, постоянно ломающаяся бытовая техника была; про невообразимый дефицит всего хотелось напомнить. Но посмотрев на простодушно и восторженно улыбающегося друга, тут же остыл и даже устыдился своей никчемной злости и смягчился. Боря оказался единственным человеком, кто его понял! И весь их спор-то – пьяная болтовня, не более! Каждый высказывает свое. Он, широко улыбнувшись, мягко возразил:

– Друг мой, вы, находясь в рядах военно-технической интеллигенции, видели парадный фасад, образцовую сторону армии. А я служил рядовым на дальней заставе в тайге и сопках, на китайской границе, и видел самую что ни на есть жопу! Так что эту тему мы трогать не будем, ладно?

Борис примирительно рассмеялся:

– Да, Эдька, тут ты прав… И в Афгане нам накостыляли – мало не показалось! – И горестно коротко выругался.

Окончательно успокоившиеся, вышли покурить на балкон. Уже стемнело, становилось сыро, прохладно, но под хмельком они этого совсем не ощущали. Долго стояли, выкурив по две сигареты. Борис тоскливо смотрел на территорию бывшего завода, что находилась напротив дома. Теперь там обосновался торговый центр. Огромный, с множеством магазинов, каких-то непонятных контор, фитнес-цетров, кафешек. Постромкин с гордостью ткнул пальцем в пространство:

– Вон, видишь, вывеска светится? Чуть правее смотри, во-он! Один из моих магазинов!

Борис покивал печально головой, рассматривая недостроенные заводские пустые корпуса позади нарядных витрин торгового центра.

– Да-да, вижу… А какой заводище был! Ты же там работал, Эдик?

Постромкин фыркнул, неопределенно махнул рукой и с иронией ответил:

– Рабо-отал… Только там бы и без такого работника, как я, спокойно бы обошлись и не заметили бы даже! Уж поверь мне! И все равно, хана была бы заводу! Что там выпускалось? Кинескопы! Кому они сейчас нужны, когда все на плазме, на жидких кристаллах?

– Ну, тут ты прав, – Борис тяжело вздохнул, и добавил горестно: – И все же, хочу в СССР, Эдик! Хочу, чтобы все было, как тогда. И отношения государства к людям, и отношения между людьми…

– В молодость ты свою хочешь, брат, – перебил излияния друга Постромкин, – только и всего! Живется сейчас тебе тяжело – вот и хандришь. Достойного дела нет, денег нет! Выйдешь скоро на работу – запоешь по-другому, поверь мне! А я вот есть хочу реально! Сейчас позвоню в одно заведение, и нам на дом прямо доставят горячий шашлык и пиццу! Вот так! А мы пока сходим в магазинчик и прикупим чего-нибудь к этому делу. Портвейн и херес мы с тобой незаметненько прикончили.

            6.

Ночью Постромкину снилась разудалая студенческая гулянка и, проснувшись, он в первые мгновения никак не мог сообразить, где находится. После, когда понял, еще долго лежал, рассматривая идеально ровный, цвета густой сметаны, потолок, припоминая, что когда он был маленьким прямо над его кроватью на беленом мелом потолке был потек, образовавшийся от пробравшихся дождевых струек из-за прохудившейся крыши. Этот серо-желтый потек имел причудливую форму человеческого силуэта – некто в шляпе с широкими полями и длиннополом плаще. И было очень занятно разглядывать и воображать себе: это шпион, мушкетер, приведение…

Погода испортилась, за окном все густо-серо – собирался зарядить нудный осенний дождь. В висках и в затылке ломило – возраст! Он уже давно не студент… Постромкин понял: надо собираться, идти за машиной и ехать домой. Эдуард Михайлович неохотно поднялся, прошел на кухню, оценил размах вчерашнего празднества, покряхтел, прикидывая, сколько времени займет уборка и мытье посуды, умылся, позвонил жене и взялся за дело, позавтракав остатками шашлыка и пиццы, разогретыми в новенькой микроволновке. Ее пришлось приобретать – без технического прогресса никуда! Собрал пустые бутылки в пакет, одну, недопитую, почти полную коньяка решил занести Борису по дороге на автостоянку.

Сидя в машине, он размышлял о том, удалось ли ему путешествие в прошлое или нет. Пожалуй, путного ничего не получилось. Ну, встретил старого друга, ну, посидели, повспоминали, напились… А ведь хотелось-то другого! Побыть одному, предаться только ему близким и дорогим воспоминаниям детства, поразмышлять, просто отмякнуть душой, попытаться вернуть себе ту острую новизну ощущений, которую он испытывал тогда ежедневно. Перебирая и рассматривая старые пластинки, вспомнить свою первую школьную любовь. Как приятно и сладостно мечталось тогда, в юности, под наивные, добрые песни «Синей птицы», «Лейся, песня!», «Коробейников», «Веселых ребят»! Ничего не вышло. Обидно! Ведь делалось-то ради одного: вновь вернуться в детство, в юность, хотя бы мысленно, может быть даже обновиться душой… И Постромкин сильно засомневался: надо ли было затевать все это? И для чего, собственно говоря?!

Но точила упрямая мысль: получится в следующий раз, только вот когда удастся опять приехать – неизвестно. Срочных дел невпроворот и расслабляться нельзя. Иначе с таким трудом отлаженное успешное дело пойдет под откос. «Черт бы побрал такую жизнь! – с невероятным отчаянием подумалось ему. – Эти деньги, как наркотик, – засасывают, не отпускают, не дают покоя душе, нервам… И для чего?». И тут же сам себе возражал: «Да, деньги – это несвобода, с одной стороны. Я их раб. Но я и их господин! Могу делать с ними все, что захочу. Вот захотел и устроил себе павильон прошлого!» – Он засмеялся, сам не понимая чему.

Полностью повесть читайте в печатной версии журнала "Петровский мост"

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных