Пт, 23 Октября, 2020
Липецк: +8° $ 77.96 91.30

Андрей Новиков. Журавль у дороги

08.07.2020 11:40:15
Андрей Новиков. Журавль у дороги

Рассказы

Хорь

Новогоднее настроение у Дмитрия Ивановича было безнадежно испорчено. Утром 31 декабря он вышел из избы во двор и, стоя на мостках, дыша крепким морозным воздухом, увидел, что вся выгородка, в которой находились семнадцать кур и петух, завалена тушками мертвых птиц. Дмитрий Иванович сразу понял, что на его дворе ночью разбойничал хорек. Он неожиданно равнодушно смотрел на разбросанные, испачканные кровью перья среди соломы и комков глины. Дмитрий Иванович нервно закурил, расстегнул воротник телогрейки, но, сделав всего пару затяжек, смачно плюнул на ладонь, погасил папиросу, отправив ее обратно в пачку и не спеша вернулся в избу. Жене Любе он ничего не сказал. Она пекла пироги, тушила мясо, резала овощи для салата оливье, словом готовила новогодний стол. На праздник из города приехала дочь с внучкой, но они еще спали на теплой русской печке. В комнате, как показалось Дмитрию Ивановичу, стояла какая-то обвинительная тишина, жена Люба суетилась, не обращая на него внимания.

Пенсия у него была маленькая – едва на еду хватало. Потому куры были хорошим подспорьем, десяток яиц он приносил жене практически каждое утро. Каждую весну они закупали по сорок цыплят, подросших петушков рубили, как рубили и плохо несущихся кур. Суп из домашней курицы разве с птицей из магазина сравнишь! Бульон прозрачный, золотистый, мясо сладкое! Молодых петушков и надо было рубить. Старый петух им все равно жизни не давал. Дмитрий Иванович как-то раз выпивал у сарая с племянником Вовкой принесенный тем самогон. На их глазах молодой петушок резво запрыгнул на курочку, но тут же был с позором согнан внимательным старым петухом.

– Гляди, дядя Митя, натурально прямо с бабы снял, вот западло! – гоготал племянник, опорожнив граненую стопку с мутной жидкостью, и захрустел огурцом.

Деревенская кличка у Вовки была Мухомор, Дмитрий Иванович тоже засмеялся, но не над неудачной попыткой молодого петуха потоптать курочку, а над племянником. Вечно красное, с белыми пятнами лицо Вовки, действительно напоминало шляпку мухомора.

Днем пропажу кур обнаружила жена Люба, она сразу все поняла:

– Хорь?

– Он самый, – утвердительно кивнул головой Дмитрий Иванович.

– Что делать будем, старый?

– Ловить, – пожал плечами муж, хотя и не знал, удастся ли поймать пронырливого зверька.

Хозяйство у Дмитрия Ивановича было самое обыкновенное: потемневшая бревенчатая изба в три окна, построенная еще его родителями. Она была покрыта поверх старой дранки волнистым, замшелым шифером. Двор с житницей давно просели. В доме была беленая печь, стояли старый буфет, трехстворчатый платяной шкаф, пара железных, кованных деревенскими кузнецами кроватей; скрипучий диван с неудобно выпирающими пружинами, дубовый, обитый клеенкой стол, советский цветной телевизор «Садко», завешанный пыльной салфеткой, но исправно работавший уже двадцать два года; засиженное мухами зеркало в темной деревянной раме, набор чешской хрустальной посуды, которую когда-то привезла в подарок дочь, побывав от профсоюза на курорте в Карловых Варах. На чешских хрустальных пузатых бокалах были почему-то русскими буквами вырезаны надписи «виски», «водка». Видимо, в те времена русские туристы были основными покупателями чешских хрустальных изделий.

Дмитрий Иванович долго копался в кладовке, пока не нашел два старых капкана. Капканы чуть проржавели, но строжки исправно работали, остались чувствительными. Капканы он выварил в чугунке, в еловой хвое. Легко обнаружив на дворе звериный подкоп, поставил ловушки рядом с ним, предварительно вымазав капканы свежим навозом, чтобы напрочь отбить человеческий запах. В капканы он положил тушки убитых кур.

Удивительно, но обнаглевший хорек попался в капкан уже на следующую ночь. Во двор утром Дмитрий Иванович вышел по малой нужде, но уже с мостков, в солнечном проеме, идущем от маленького оконца, увидел большого, размером со среднего кота, хорька – он блестел и переливался на солнце черным мехом, как норка! Хорька зажало в капкан поперек тела. Дмитрий Иванович понял, что зверек еще жив – его розовая пасть постоянно двигалась в безысходном оскале. Дмитрий Иванович, не веря такой удаче, деловито двинулся к животному и смело наступил на хорька литой калошей, пытаясь задушить хищника. Его удивило, когда калоша буквально расплющила животное, но его сердце яростно прыгало вокруг всей резиновой подошвы, словно самостоятельно боролось за жизнь и пыталось вырваться наружу.

– Какой живучий, – вслух поразился Дмитрий Иванович, но хорек умер под его подошвой так же внезапно, как и боролся за жизнь. Он вынул хорька из капкана, сдернул с гвоздя сыромятный ремень и, выйдя со двора, деловито повесил животное за шею на бельевой перекладине напротив кухонного окна.

Когда он вернулся в избу, оказалось, что жена Люба уже все видела:

– Зачем ты, старый, эту гадину на сыромятине у меня под окном повесил? Какое в этом удовольствие?

Дмитрий Иванович только самодовольно хмыкнул в ответ и полез в буфет, где стояла четверть с первачом.

– Имею право, – гордо сказал он, тяжело опустившись с банкой на стул.

– Заслужил, – смягчилась Люба и стала накладывать мужу на закуску квашеную капусту.

Хорек болтался на сыромятине под окном неделю, покрылся инеем. Соседи приходили посмотреть на добычу Дмитрия Ивановича, одобрительно кивали головами, дескать, как ловко старик поймал куриного убийцу. Но победа над хорьком вскоре Дмитрию Ивановичу надоела, и он выбросил зверька в помойную кучу.

Однако после этого происшествия жизнь старика перестала ладиться. Обострилась катаракта, и Дмитрий Иванович ощутил, что теряет зрение каждый день. Деньги на операцию он планировал накопить, лечь в областную больницу и оперировать хотя бы один глаз, а через некоторое время второй. Но деньги с нищенской пенсии никак не удавалось отложить. Он съездил в областной центр, но в больнице ему недвусмысленно дали понять, что лечить будут только платно. Грустный Дмитрий Иванович вернулся из большого города. Все пошло наперекосяк. Ближе к весне талая вода залила подпол, хотя такого за всю его долгую жизнь никогда не было. Возможно, от подтопления покосилась изба, просел двор, треснула печка и расшаталось крыльцо. Старик латал все полуслепыми глазами и тихо ругался про себя: «Прямо напасть какая!»

Несколько раз он бросал в сердцах своей жене:

– Если не сделаю операцию, ослепну, то повешусь сам на сыромятине, буду висеть под окном не хуже хорька!

Люба на эти жесткие слова только тихо перекрестилась, помочь мужу она ничем не могла, ее пенсия была еще меньше, чем у мужа.

Ночью была сильная буря, упала от ветра старая рябина, разбив окно. Дмитрий Иванович с трудом вставил новое стекло, он чувствовал себя неважно, ощущая в голове странную пустоту. Ему привиделось, будто он лежит на неудобном диване; рука его свесилась до холодного пола, и его беспомощные пальцы грызет наглый хорек. Старик чмокнул губами и очнулся. Он лежал у незакрытого окна, а на улице светало. С дворов неслась петушиная перекличка. У колодца звенели ведра, принимая студеную воду; глухо гремела колодезная цепь, и отрывисто взвизгивал несмазанный ворот. Но в этот тяжелый день Дмитрию Ивановичу неожиданно принес на операцию деньги племянник. Вовка устроился работать вахтовым методом от районной дорожной конторы на строительстве федеральной трассы в далеком южном городе. Работали дорожники с утра до ночи целый месяц, месяц отдыхали дома. Вовка привез сумасшедшие по деревенским меркам деньги – 70 тысяч рублей. О дороге на юг он рассказывал старику смачно:

– Дядя Митя, тридцать восемь часов автобус ехал, не знаю, как вылез из него, жопа стала натурально квадратная!

– Когда тебе деньги отдать нужно будет? – перебил племянника Дмитрий Иванович и, тяжело вздохнув, добавил: – Я не знаю, как тебе их соберу…

– Забудь, дядя Митя, – махнул рукой Вовка, – тебе главное – зрение вернуть, с кем я еще на рыбалку поеду?

Племянник, широким жестом вытер со лба пот и враскачку вышел за калитку.

Пребывание в больнице заняло три дня, а сама операция не больше двадцати минут. Дмитрию Ивановичу было удивительно, что все прошло без боли, необычными были ощущения, когда врач расковыривает тебе собственный хрусталик. Удивительно, но зрение вернулось уже на следующий день, причем видел мир вокруг себя Дмитрий Иванович, словно младенец.

Приехав домой, старик долго сидел у окна и с удивлением смотрел в холмистую даль. Так далеко и ясно он давно уже не видел. Скользнул его взгляд и на сыромятину, на которой висел убитый хорь. Дмитрий Иванович, вспомнив о зверьке и о том, что сам хотел свести счеты с жизнью из-за зрения, только ухмыльнулся. Мир казался ему открытым, свежим, ясным и простым.

Книжные люди

После окончания культпросветучилища Аня получила распределение на работу в большое село Пригорное. Она стояло в девяти километрах от райцентра. Комнату ей пообещали снять у сельской пенсионерки. Рейсовый автобус сломался на середине пути, и Ане, единственной пассажирке, пришлось зимним вечером идти больше часа пешком. Ей даже показалось, что на пустынной дороге, огороженной деревянными снегозащитными щитами, она видела волка. В темноте из придорожных кустов горели два внимательных глаза. Она шла и боялась обернуться. Так и вошла она в темное село, нужный дом спросила у стоявшей у колонки женщины:

– Это вам к Елизавете Дымовой, – опустила оцинкованное ведро закутанная в теплый платок селянка, – вот тот дом, из красного кирпича возле склада, видите, окно горит?

Аня благодарно кивнула и пошла на слабый огонек за красной занавеской. Дом у пенсионерки Дымовой был небольшой, кирпичный, в одно окно, с пристроенным двором из самана. Весь двор был заполнен желтыми и оранжевыми тыквами, часть из них уже успела подгнить. Старушка Елизавета встретила Аню приветливо, быстро оценив, что новая библиотекарша сильно продрогла.

– Автобус сломался, – виновато сказала Аня, – я полдороги пешком шла. Мне кажется, я волка видела, сильно испугалась.

– У нас такое бывает, – кивнула пенсионерка, – ты полезай-ка на печь, задницу греть, а я щи тебе разогрею.

Аня молча и с благодарностью влезла прямо в пальто на полати. Они пахли старыми валенками, шиповником и сухой глиной. Уже через полчаса она согрелась, а бабка Елизавета разогрела щи на электрической плите.

Она подала Ане щи прямо в помятой алюминиевой кастрюле, нарезав несколько пластиков сала и черного хлеба. Эта простая еда показалась Ане самой вкусной на свете. В это время бабка Елизавета, бурча себе под нос, перешла к разговору о личной жизни. На стене в деревянной рамочке висели старые, пожелтевшие семейные фотографии. Одна была самая крупная, с человеком в военной гимнастерке:

– Вот я с Петром Федоровичем тридцать лет прожила, умер десять лет назад от воспаления легких. Шестерых детей родили, трое померли, а остальных жизнь по всей стране развела. Редко приезжают, внуков всего два раза видела. Мужа всю жизнь по имени и отчеству звала, не так как теперь у вас принято, в строгости жили, даже ни разу не поцеловались.

Аня от неожиданности поперхнулась щами:

– Как это так, шестерых детей сделали и не поцеловались?

– А что, – хитро улыбнулась бабка Елизавета, – я спать лягу, он сзади пристроится и что-то там ворочается себе, а я вид делаю, что сплю. Так дети и получались, без всяких ваших поцелуев!

Библиотечные дни были похожи один на другой. В натопленном большой металлической печью зале стоял резких запах типографской краски, книг, газет, журналов. Молодая библиотекарша Аня откровенно скучала целыми днями, дожидаясь конца рабочего дня. Уже была прочитана вся периодика, а любимые книги, которые она перечитывала, вызывали теперь раздражение и равнодушие. Она часами смотрела на тихую сельскую улицу, на кладбище, примыкавшее к деревянному зданию библиотеки.

Читателей было мало. Как правило, в библиотеке появлялся кто-то из школьников. Она до сих пор помнит своего первого читателя – смышленого белобрысого подростка, как его почему-то боялась и непонятно почему рекомендовала четырнадцатилетнему мальчишке рассказы Борхеса. Он принес книжку через день, разочарованно признавшись, «как скучно и куце пишет этот дядя».

Ученики просили книги из школьной программы, иногда забавно путая названия и авторов, не зная, что им вообще нужно. Или просили книжку про войну или приключенческую. Школьная программа ее все более настораживала, даже на привычные басни Крылова она стала смотреть с подозрением. Вот ведь пишет: «На ель ворона взгромоздясь». Сколько же должна весить такая ворона, чтобы «взгромоздиться»? А стихотворение Некрасова о медведе, которого смотритель принял за генерала? Употребил классик неуклюжее сравнение «мохнатый седачок»... Один из юных читателей и вовсе рассмешил, попросив стихотворение Пушкина «Я помню жуткое мгновенье…». Иногда Аня делала обход по домам должников, книги возвращали в потрепанном виде, были и с коричневыми следами от тарелки с супом. Библиотекарша только вздыхала и пеняла нерадивым читателям, предупреждала, что книг больше не даст, однако покорно выдавала нужную литературу проштрафившимся читателям.

Путь к домам нескольких должников проходил прямо через кладбище, так было короче. По дороге Аня с интересом рассматривала припорошенные снегом, заросшие сухим бурьяном могилы, читала таблички с именами усопших. «Да здесь все библиографические данные!» – невольно осенила ее лукавая мысль. Пару дней назад в библиотеку наведалось районное начальство и требовало увеличить количество читателей, грозили урезать финансирование или вовсе библиотеку закрыть.

– Что я сделаю, если нет читателей, – робко оправдывалась Аня, – кто на селе книги читает, кроме школьников?

– Вы плохо работаете, – с непроницаемым лицом отвечал ей молодой чиновник в модной финской дубленке, – ищите индивидуальный подход к сельскому труженику. Объясните трактористу или доярке, что книга – источник знаний.

Библиотекарша слушала и покорно молчала, другой работы все равно не было. Но выход из положения она нашла, и весьма необычный: завела в библиотеке новые формуляры с фамилиями покойников. Вначале она боялась, что обман может вскрыться, но отчеты проходили нужные инстанции и на них никто не обращал внимание. Есть новые читатели и есть. Иногда она, осторожно проходя по кладбищу, останавливалась у могилы потустороннего абонента и весело спрашивала:

– Ну, что Валерий Иванович Карпенко, новый роман Донцовой понравился?

Ей казалось, что могильный холмик с колеблющимися на ветру останками проволочных венков глухо отвечает:

– Да разве можно это читать?

Однажды, к концу рабочего дня, сидя за столом в библиотеке, Аня услышала, как тихо скрипнула входная дверь и раздались шаркающие шаги. Она привычно не подняла глаз и спросила:

– Вам какая книга нужна? У нас есть новые поступления.

Через секунду Аня подняла глаза, но в передней никого не было, только в открытую сквозняком дверь, как ей показалась, метнулась длинная тень. Но ведь шаги она явно слышала? Более того, на полу остались большие мокрые следы. Аня не испугалась. Она стала ждать, что будет дальше. Но ничего больше в этот день не происходило. От безделья Аня даже сама попробовала написать книгу, но смогла только вывести черной авторучкой на салатовой клеенчатой обложке общей тетради название: «Село и люди».

– Какие люди? Какое село? – вслух невольно произнесла она. – Мужики почти все спились и вымерли от суррогатного алкоголя, а бабы злые, молодежь разбежалась…

За Аней несколько дней пытался ухаживать местный парень. Он возил в село баллоны с газом. Алексей был мешковат, хотя ему было всего двадцать пять лет. Он считался завидным женихом – работает газовиком, зарплата для села большая, и служебным грузовиком он пользовался как личным. Начальство позволяло ему держать машину в заулке возле дома, Алексей ездил на ней в лес, на рыбалку, иногда калымил, была она и хорошим подспорьем в личном хозяйстве. Некоторое время он пристрастился к спиртному, но его властная мать Полина быстро пресекла слабость сына, отобрав у него пластиковую карточку, на которую начисляли зарплату. Он как-то пригласил Аню в местном клубе на танец, неуклюже обнимал, а после они смотрели польский фильм в этом же клубе, где, как ей показалось, Алексей смеялся в ненужных местах. Аня отчужденно смотрела на его профиль в темноте зала и думала: зачем у него на таком большом лице такой маленький нос? От бабки Елизаветы она недавно слышала, что чем больше у мужчины нос, тем больше его мужское достоинство. Рассуждение старухи тогда очень насмешило ее. «Может быть, поэтому Алексей до сих пор не женат», – невольно подумала она.

Один раз она ужинала в доме Алексея, ее поразила властная мать; жидкая, темная похлебка с грибами, которую молча, как по команде, ели за столом. Полина расспрашивала Аню о родственниках, учебе в училище. А после, высокомерно глядя на библиотекаршу, сказала, что хотела бы для Алексея невесту из местных девушек.

Алексей отвел глаза и промолчал. Больше они не встречались.

В этот день Аня пришла в библиотеку за полчаса до открытия. Она просто спешила уйти из дома бабки Елизаветы, житье на квартире у старухи становилось невмоготу. Бабка постоянно заводила разговоры о повышении квартплаты, у Ани стали исчезать ее продукты, мелкие деньги. Ранний час библиотеки был пустым и душным от печного отопления. Она с оторопью увидела, как к ее столу подошел мужчина в сером мешковатом костюме и заснеженных домашних тапочках. Лицо у мужчины было землистого цвета с тонкими синими губами.

– Я вам, наконец, книгу принес, три года назад брал почитать Островского да и забыл о ней. Вчера случайно в серванте нашел.

– Вы у меня ничего не брали, – пролепетала Аня странному абоненту. – Вам не холодно из дома было в костюме идти?

Мужчина ничего не ответил, медленно повернулся и вышел на улицу, унося с собой потрепанную книгу. Аня только обратила внимание на его неестественно прямую спину со следами больших черных ниток и мокрой земли на костюме, необычную шаркающую походку. Буквально через минуту раздался телефонный звонок. Районный начальник перешел к делу без ненужных вступлений:

– Как вы посмели покойников в библиотеку записывать? – услыхала она истеричный голос в трубке. – Как до такой мерзости додумались? Вас впору под суд отдать!

– А что мне делать? – севшим голосом пролепетала библиотекарша. – Вы читателей требуете, а их нет…

– Приезжайте в район, пишите заявление об уходе, я как-нибудь утрясу скандал. Один из бывших жителей села увидел в ваших отчетах своего давно умершего родственника и еще нескольких сельских покойников.

Собралась Аня быстро, с бабкой Елизаветой даже не попрощалась и уже через час была на автобусной остановке. Удивительно, на душе было почему-то не горько, а радостно, и впереди озорно светило яркое февральское солнце, обещая новую жизнь.

Журавль у дороги

Огромного деревянного журавля на въезде в деревню бывший председатель колхоза «Светлый путь» Тимофей Ильич мастерил целый год. Птица получилась строгих пропорций, ладно и просто скроенной по исполнению и замыслу, высотой с трехэтажный дом и серебрилась неокрашенным деревом. Колхоз «Светлый путь», несмотря на оптимистическое название, давно приказал долго жить. Тимофей Ильич от своего многолетнего председательства никакого богатства не нажил. Даже при разделе колхозного имущества он взял себе только старенький грузовик, который сиротливо стоял у дома на спущенных лысых шинах, да еще велосипед, на котором пожилой человек ездил на рыбалку и в магазин. А вот Журавль стал приметой и гордостью всего района. На дивную деревянную птицу приезжали посмотреть даже столичные журналисты. Встречал Тимофей Ильич любознательных акул пера так:

– Ты у меня был?

– Нет,

– Ну, тогда заходи.

Вначале журналиста хлебосольный Тимофей Ильич кормил и поил, а после просил с ним спеть под гармонику. Этот популярный инструмент мастер не только коллекционировал всю жизнь, но и сам изготавливал. Сыграв перебор, Тимофей Ильич назидательно замечал:

– Самое сложное правильно «отковать» у гармоники из латуни голоса!

Мастером Тимофей Ильич, конечно, не родился. Большую часть жизни он шоферил, за баранку грузовика сел в голодном сорок седьмом году.

– На фронт я не попал, возрастом не вышел, но знаешь, как я работал после войны? – вопрошал он у журналиста и сам себе отвечал: – По двенадцать часов за баранкой, а еды не было тогда. Положу в карман пригоршню квашеной капусты – на целый день!

Служил Тимофей Ильич в армии на аэродроме, и здесь умелец прославился. Изготовил командиру части ванную из того, что нашел, – оцинкованного кровельного железа. Но ванная получилась знатная, двухместная, не хуже, чем показывают в американских фильмах. Парился в ней полковник с ветреной прапорщицей-телефонисткой, а поощрил рукастого солдата именными часами и отпуском на родину.

Председателем колхоза выбрали Тимофея Ильича накануне перестройки, он не особо хотел идти на эту хлопотную должность, ибо уже разменивал шестой десяток жизни. Так хлебнул Тимофей Ильич и оголтелой антиалкогольной кампании, несуразной гласности. Особенно раздражало его слово «мышленье» из уст главного перестройщика.

Особенно было ему обидно, когда заезжий демократический агитатор обозвал Тимофея Ильича «партократом». При этом гость чванливо стоял перед ним и тщательно обрабатывал пилочкой для ногтей свои холеные пальцы.

Смотрел на него председатель растерянным взглядом и вспоминал, как с пятилетнего возраста пас гусей, в девять лет уже самостоятельно запрягал лошадь, а в четырнадцать стал к станку на эвакуированном заводе.

«Какой я тебе, перестроечная шельма, партократ! – вслух подумал Тимофей Ильич. – Ты даже не представляешь, как в жизни работать нужно».

Когда Тимофей Ильич все же вышел на пенсию, то решил окончательно посвятить себя любимому занятию – работе по дереву. За этот год бывший председатель успел многое – превратить свой небольшой дом в изящную резную шкатулку, сплошь украшенную балясинами, точеными на списанном токарном станке. А на самом коньке крыши водрузил деревянный самолет, пропеллер которого вращал ветер. Как говорил деревенским мастер, самолет он сделал в память о службе в авиации. Из-за этого неожиданного увлечения, можно сказать, по художественному поводу, у Тимофея Ильича возник небольшой семейный конфликт, когда благоверная в сердцах воскликнула:

– Да замахал ты своими точенками всю семью!

Но Тимофей Ильич не унимался, и следующим творением стал фонтан у дома. С фонтаном вышла и вовсе курьезная история, когда безобидное водометное сооружение вдруг запретил начальник местного ГИБДД. По его уверениям, фонтан отвлекал внимание проезжающих по деревне водителей и создавал аварийную обстановку. Однако Тимофей Ильич обжаловал суровое решение гаишника у главы района. Тот уже был наслышан о знаменитом деревянном журавле и народного умельца принял.

– Начальник ГИБДД утверждает, – серьезно начал разговор глава, – что в твоем фонтане рыбы прыгают и водителей на дороге отвлекают.

– Это правда, – согласился Тимофей Ильич, – но ведь нет такого закона, чтобы фонтан запретить, за воду я исправно плачу.

– Только в толк не возьму, почему у тебя рыбы прыгают? – допытывался глава.

– А я воду в фонтане чуть закоротил, – лукаво признался Тимофей Ильич.

– Ладно, – захохотал районный руководитель, – фонтан я разрешу, но рыбу электричеством больше не бей, а то, выходит, прав гаишник, говорит, что на твоих прыгающих рыб шоферы шеи выворачивают!

Эта радость с разрешением вновь запустить фонтан оказалась последней в жизни Тимофея Ильича. Выходя из кабинета главы, он еще не знал, что болен раком. Прожил бывший председатель всего три месяца, саркома развивается быстро. Давно нет в живых народного мастера, а вот его деревянный журавль все так же стоит у дороги на въезде в село и все так же благодарно вспоминают бывшего председателя его земляки.

Пчелы и лошадь

В начале августа в тихом живописном селе Никольское на лугу недалеко от улицы Солнечной паслась тринадцатилетняя летняя кобыла Медаль. Лошадь принадлежала местному фермеру Алексею Щукину. Тихую летнюю идиллию в три часа дня нарушил внезапно появившийся пчелиный рой, лошадь пчелы нещадно покусали. То, что кобыла на лугу внезапно упала и забилась в судорогах, заметил пасечник Владимир Труфанов. Пасечник позвал хозяина, а следом на место пчелиного происшествия прибыл ветеринар. Умирающей лошади делали уколы, поливали холодной водой, но спасти животное так и не смогли.

На следующий день хозяин погибшей Медали пришел к пасечнику. Тяжелый разговор прошел на повышенных тонах, Щукин утверждал, впрочем, это и было очевидно, что его лошадь погибла по вине пасечника, от укусов пчел. Пасека Труфанова находилась всего в сотне метров от пасущейся кобылы.

Владелец Медали подал иск на пасечника в Ольшанский районный суд. Суд прошел в душном помещении, а во время всего процесса за окном лаяла дворовая собака. Председательствующий даже прерывал суд, посылал своего секретаря, чтобы та утихомирила животное, но владельца собаки так и не нашли.

Доводы судьи, которого в народе за строгость прозвали Берией, оказались таковы: ответчики содержат своих полезных насекомых с большими нарушениями правил. К тому же, в начале злополучного августа был конец цветения медоносов и пчелы пребывали в скверном настроении.

Берия особо выделил слово «настроение» и, сверкнув очками, многозначительно обвел взглядом собравшихся. Кроме того, как указал судья и прочел запрошенную им метеосводку, над Никольским в тот день стояла нестабильная погода. Выяснилось, что забор, ограждающий пасеку ответчика Труфанова, не имеет достаточной высоты и не является сплошным.

– Погода повлияла на поведение пчел тоже негативно, полезные насекомые стали агрессивными, – назидательно заметил судья, проштудировавший до процесса не одну книгу по пчеловодству. – Летают пчелы по строго запланированным дорожкам, и она в нашем случае проходила через место, где стояла потная лошадь истца, что вполне может раздражать насекомых. – На этом Берия выпил стакан минеральной воды и добавил: – Ветеринары утверждают, что 10-18 укусов пчел способны погубить взрослую лошадь.

Факт того, что лошадь подверглась нападению пчелиной семьи, подтвердился и показаниями многочисленных свидетелей. Очевидцы трагической развязки – местные жители – поклялись правосудию, что точно видели, как лошадь была привязана на лугу, а над ней появилось большое скопление пчел. Свидетельница Сиротина помогала подавать воду, с помощью которой от лошади пытались отогнать пчел, она видела, что кобыла лежала в судорогах в овраге. Свидетель Пикалов подробно рассказал, что когда он прибежал на место, где паслась лошадь, увидела, как кобыла пытается встать, но не может; на ней было много следов от укусов пчел, которые летали к забору Труфанова.

Труфанов пытался защищаться, дескать, пчелы, убившие кобылу Медаль, – чужие, а рядом на расстоянии от трехсот метров до двух километров есть другие пасеки. Пасечник был уверен, что Медаль умерла не от пчелиных укусов, а от укола ветеринара, неправильно рассчитавшего дозу противоядия. Пенял пасечник и хозяину кобылы, дескать, плохо он за животным следил, на цепь привязывал. И не задушилась ли она на этой цепи, поскольку была стреножена? Да и в летнюю жару хозяин зачастую забывал напоить лошадь.

Однако судья Берия был неумолим. За павшую лошадь Труфанову следовало теперь выплатить ее бывшему владельцу Алексею Щукину шестьдесят тысяч рублей. Кроме того, с ответчика должны были взыскать в возмещение судебных расходов около пяти тысяч рублей. Эта сумма для семьи сельского пчеловода оказалась неподъемной. Деньги собирали взрослые дети Труфанова, его знакомые и друзья.

Алексей, напротив, был доволен процессом, лошадь он держал в своем фермерском хозяйстве исключительно для престижа. Алексей лет пятнадцать выращивал в Никольском капусту, картошку, кабачки. Овощи у фермера с удовольствием брали на продажу в Москву и Санкт-Петербург. В село он приехал из-под Воронежа, сумел войти в доверие к местному начальству, взял фермерский пай в 30 га и еще столько же гектаров земли арендовал у бывшего колхоза.

Пасечник затаил на успешного соседа большую обиду. Как-то раз, будучи в райцентре, он увидел, как Щукин получал в сбербанке большие деньги – свыше миллиона рублей – для газификации своего фермерского склада.

Труфанов молча наблюдал, как Щукин набивал коричневую кожаную барсетку пачками купюр. В тот же вечер он позвонил своему дальнему родственнику, неоднократно сидевшему в местах не столь отдаленных и слывшему криминальным авторитетом. Повод для звонка был и без этого – родственник отмечал день рождения. Пасечник рассказал ему историю про погибшую лошадь, несправедливый, по его мнению, суд. Как бы вскользь упомянул, что его обидчик сегодня в банке получил крупную сумму. Последнее обстоятельство сильно заинтересовало родственника. Он очень подробно расспросил про Щукина, где он живет и как к его дому проехать.

…Фермер Алексей Щукин привык вставать очень рано. Вот и в этот раз он вышел из спальни на кухню в половине пятого утра и неожиданно увидел двух здоровых мужчин в масках и с пистолетами в руках. Один из утренних визитеров потребовал:

– Гони бабло, быстро!

Алексей ответил:

– Денег в доме нет, они на счету в банке.

Бандит только ухмыльнулся:

– Мы знаем, что ты их снял! Или мы застрелим сына, или ты отдашь все!

Сказав это, он направился в спальню, где была жена фермера с семимесячным сыном. Второй бандит навел пистолет на Алексея и остался его охранять. Фермер понял, что терять ему уже нечего и, собрав в отчаянье все силы, выбил из рук налетчика пистолет. В следующее мгновение он бросился к подоконнику, на котором стояли кухонные ножи, схватил первый попавшийся и ударил им бандита в живот. Но тут же понял, что в руке у него оказался не нож, а десертная лопатка. В этот момент, услышав шум, в кухню вернулся первый бандит и с размаху ударил фермера рукояткой пистолета по голове. Алексей отчаянно сопротивлялся, а налетчик продолжал наносить ему удары.

– Ладно, я отдам деньги, – разбитыми губами произнес Алексей.

Он прошел в дальнюю комнату, достал из тумбочки все что было в наличии – миллион сто тысяч рублей и три тысячи триста долларов.

Забрав добычу, бандиты выскочили на улицу. Избитый Алексей с трудом подошел к окну и увидел, как от дома резко отъезжают «жигули» вишневого цвета.

Полицию он вызвал сразу, но по горячим следам машину налетчиков задержать не удалось.

Алексей так и не понял, кто мог организовать налет. Круг людей, знавших, что он снял со счета крупную сумму, был не так велик. А Труфанова в банке он просто не заметил.

Пасечник узнал о происшедшем в этот же день: новость активно обсуждали сельские товарки в магазине. Труфанов прекрасно понял, что преступление совершили по его наводке, однако радости не испытал. Еще через несколько дней ему позвонил авторитетный родственник, он аккуратно расспросил, как себя чувствует фермер, что он помнит и как идет расследование. Владимир честно сказал, что ничего не знает. Родственник предложил ему шестьдесят пять тысяч, именно ту сумму, которую он потерял в суде. Пасечник ответил, что в деньгах не нуждается.


Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных