Пн, 20 Сентября, 2021
Липецк: +10° $ 72.56 85.49
Пн, 20 Сентября, 2021
Липецк: +10° $ 72.56 85.49
Пн, 20 Сентября, 2021

Борис Бужор. Сержант и коровий мальчик

23.01.2021 16:09:03
Борис Бужор. Сержант и коровий мальчик

Рассказ

Ноябрь выдался солнечным. Словно не ноябрь, а какой-нибудь апрель. И все бы хорошо, если только не предчувствие неизбежной зимы. Холода, чтобы там ни утверждали синоптики, могли нагрянуть в любой момент, тут гадай-не гадай – не угадаешь.

И с приходом зимы город опустеет. Жизнь затаится за желтыми окнами пятиэтажек или растворится в приторной дымке затрапезных кафэшек.

Но этому только предстояло случиться… А пока что я, как и все горожане, догуливал теплые денечки – бродил по кленовому скверу, хрустя осыпавшейся листвой. Доходил до железнодорожного вокзала, закидывал пару монет в кофейный аппарат; тот клокотал, бурчал, возмущался, но все равно через минуту покорно преподносил бумажный стаканчик мутноватой жижи.

По вечерам вокзал всегда был тих, нарушал тишину только голос, рассказывающий о путях и времени. Изредка постовые вяло тормошили каких-нибудь пьяниц, беззаботно уснувших на скамейке.

Вот какой уже вечер подряд я спускался к перрону, стараясь не уронить ни одной кофейной капли. Как всегда уютно расположился на скамейке и принялся следить за поездами, которые прибывают и отбывают, шипят, свистят и безропотно, как большие хищники дрессировщиков, слушаются проводниц с красными и зелеными флажками.

Одни пассажиры, выходя из вагонов, сразу же попадали в объятия друзей или родственников; другие – с легким рюкзаком за спиной или небольшой сумкой через плечо – спрыгивали с подножки, озирались по сторонам и медленно брели к ближайшей автобусной остановке или на стоянку такси.

Но больше всего мне нравилось наблюдать за возвращающимися со службы солдатами-дембелями с толстенными аксельбантами на кителях, с какими-то значками на груди, чудными шевронами. Мне было от души жалко этих ребят, ведь они еще не знали, что в своей парадной форме, которую кропотливо готовили долгими армейскими ночами, а днем прятали от зорких глаз офицеров, в гражданской жизни будут вызывать только улыбки и косые взгляды обывателей. Героями на параде им себя не почувствовать! А в скором времени они и сами поймут, что вся эта пестрая нелепость ни что иное как юношеская блажь… Наступит долгая-долгая зима; так же, как и все, будут эти парни потягивать пиво или чай в тесных квартирах серых пятиэтажек или в приторной дымке затрапезных кафэшек. А их «гусарский» наряд буден запихан подальше в пыльный шкаф.

            * * *

Дверь коридора скрипнула, и, шурша болоньевым камуфляжем, в дежурку ввалился один из прапоров-контрактников – смотритель железнодорожных ворот. Перед своей суточной сменой он постоянно заскакивал к нам, чтобы выпить чая и покурить. Хотя за время своего суточного дежурства он и без того только и делал, что курил и пил чай, но в одиночестве, его это не устраивало, так как прапор был человек компанейский – любитель поделиться армейскими байками, подколоть нас – солдатье. Но в целом он был человеком безобидным, с добрым румянцем на упитанной физиономии.

– Эй, – позвал он нас, – как настроение, пацаняки? Бдительно службу нести собираетесь? Бабы никого не бросали? А то был у нас случай, помню. Давно, правда. Письмо одному солдату пришло от девушки, мол, так и так, расстаемся – прошла любовь, завяли помидоры. А тот никому ничего не сказал, обоину зарядил и на периметр пошел Родину защищать. Ротный в курсе был, но с патруля не снял, пацана-то этого он хорошо знал, нормальный вроде был… Все подумали, мол, перетерпит и все, с кем не бывает. Какого баба не бросала? Не первый, не последний раз. Но тот – знаете, грибок есть на седьмом участке – сел под него и решил откланяться. Очередь выпустил в себя… А автомат кривой был, как хобот мамонта, вот в сторону его повело, сколько на нем народа спало до этого, еще прадеды ваши… Так все пули в бок улетели. Долдона этого даже не зацепило. Патрульные прибежали, тревожка, сам ротный. А пацан сидит и плачет, а за его спиной вся стена в дырках и собака за колючкой дохлая, кровью истекает. Вот, все беды из-за баб, – напоследок добавил прапор, теряя нить собственного повествования.

Прапор хлопнул пружинистой дверью, скрываясь в кухонном проеме. На смену ему было заступать раньше нас.

Жизнь в коридоре дежурки пошла зведенным порядком.

– Товарищ сержант, с тылу! – крикнул оператор, покручивая пистолет, словно герой старого вестерна.

Сержант отмахнулся, деловито поправил съехавшую в бок золотую бляху со звездой. Все давно уже перешли на портупеи, но сержант оставался консерватором. В свое время ему, еще молодому бойцу, этот ремень подарил один знатный дембель за день до своего увольнения. Сержант чтил армейские традиции и поэтому подарок «деда» собирался носить до конца службы. Может быть, даже и на гражданке.

– Ковбой, замполит здесь где-то ходит, если увидит, сам знаешь, куда он тебе его вставит.

Ковбой – такую кличку дали оператору еще в то время, когда он не перешел на сверхсрочку. Погоняло к нему прилипло прочно, хотя его фамилия и имя – Матвеев Юрий – с Диким Западом не имели ничего общего. Но было две веских причины, как рассказывали нам конрактники, по которым скромняга Юрий стал для сослуживцев Ковбоем. Первая – родом он был из далекой деревеньки, где до армии работал пастухом. Вторая – его «шаркающая походка» наездника, тощие ноги колесом, как у ковбоев из старых вестернов, которые выходили на дуэль, нервно шевеля пальцами у рукоятки своего кольта. Правда, в отличие от киношных ковбоев, Юрий на моей памяти на стрельбище еще ни разу не попал ни в какую мишень. Даже когда мы сдавали ночную стрельбу из «калаша» со специальным оптическим прибором, дело проще простого – только наведи снайперский «перекресток» на поражаемый объект, не дрогни рукой и все – попал, даже и тогда наш Ковобой не зацепил не одного «врага».

Сержант и Ковбой были друзьями – одного призыва, вместе прошли огонь и воду, как они сами об этом говорили. Хотя, глядя на нелепого Ковбоя, мы сильно сомневались про огонь и тем более про воду, так как в ней такое стручковатое тело обычно быстро намокает и тонет.

Пацаны, готовясь к смене, ходили взад-вперед – пытаясь разогреться, накопить под кителем побольше драгоценного тепла. Вечер обещал быть холодным, по дежурке сквозил ветер, окна дребезжали, по ту сторону стекла нависал густой осенний полумрак. Что в нем крылось? То ли вялый дождь, то ли сырой снег. Но, несмотря на все это, бойцы были в хорошем настроении – через три дня от них уйдет последний «дед» в лице дотошного сержанта. Последнее дежурство, и все. И на прощальном построении старшина пустит слезу и продекламирует: «Вот это был сержант, учитесь, учитесь бойцы!» За «героем» с радостным скрипом захлопнутся ворота полка, и задержавшийся дембель покатит домой, закинув на плечо сумку с памятным барахлом.

Сегодня, как пить дать, сержант захочет перед патрулем провести свой любимый обыск на наличие сигарет и зажигалок, типа сделать дембельский аккорд и лишний раз вымахнуться перед кем-нибудь из начальства. Да хрен со всем этим, три дня, и все…

Я тоже на прощанье скажу что-нибудь нашему сержанту душевное, и катись он в свой подмосковный городишко. Пощеголяет там день-другой в расшитой парадке и возьмется за дело, пойдет служить в милицию или устроится на какую-нибудь стройку.

А через неделю или две приведут к нам во взвод молодых, так же, как когда-то нас – с глазами по пять рублей, бледными лицами, с тонюсенькими подшивами на воротниках. Первые полгода им оружие с патронами все равно не доверят, так что нашему призыву в патруле по-прежнему каждодневно промерзать.

Я горбился на стуле у стола оператора – выправлял пальцами крепежи слетевшей петлички. За моей спиной активно трезвонили и шипели допотопные приборы связи. Ковбой игрался с пистолетом, подкидывал его с прокрутом – ствол делал оборот и плавно, рукояткой вниз ложился в ладонь хозяина. Наш оператор видимо не остыл после стрельбища, все не мог успокоиться. А меня уже тошнило от оружия, а еще больше от неугомонного оператора и чересчур правильного сержанта. Побыстрее хотелось получить свой автомат, напичкать в рожок двадцатку патронов и уйти на периметр, растворившись во мгле.

– Танцуй! – Ковбой приставил мне дуло к затылку. Я чувствовал, как под его кителем ворочаются напряженные жилы, вздуваются вены, а крючковатые пальцы нервно подрагивали у курка.

– У тебя патронов нет, не корячься, – безразлично отозвался я.

Наш Ковбой был всегда робким парнем, но как только проводил своих «дедов», перешел на сверхсрочку, сразу же осмелел. А говоря точнее – оборзел. Ничего, может, скоро терпение наше кончится, мы подорвем все традиции, наваляем ему по первое число.

Сержант и Ковбой… Как они вообще сдружиться умудрились? Один корявый такой, угловатый, все тяп-ляп у него делается. То деталь от автомата потеряет, то еще что-нибудь выкинет, то с турника упадет и руку вывихнет. А сержант – образец ходячий, хоть фильм про него снимай с названием «Наши дембеля»...

Разгоряченный оператор заслал патрон, передернув затвор. На лбу Ковбоя выступил пот, ствол сверкнул хищном блеском.

– Охренел, что ли? – Мурашки защекотали мне спину.

– Не ссы, солдат ребенка не обидит.

Ковбой встал в положение стрельбы стоя – вытянул руку, издал звуки, изображающие стрельбу.

– Я сегодня вот так в тире в одни десятки бил.

– Молодец, – огрызнулся я.

Вдруг в коридоре снова послушался скрип пружины, входная дверь злобно хлопнула, в дежурку ввалился замполит. Ковбой не успел засунуть «макарова» в кобуру. Своей огромной массой замполит загородил коридор, первое, что я успел рассмотреть на его лице – это удивление, что для него было большой редкостью.

– Боец! – Замполит начал свою речь, обращенную к Ковбою, голос его был с протяжной хрипцой; тихий, уверенный. – Нравится ковбоем быть? Сегодня не настрелялся, что ли? Если я тебя еще с пистолетом увижу, то… – замполит провел по небритой шее мясистыми пальцами: – ну, ты понял.

– А где мне его носить? – Ковбой съежился. Худой и длиннорукий, сконфуженный, как провинившийся мальчонка в углу, он замер, насупив реденькие бровки.

– В жопу засунь и носи! Только смотри не отстрели, а то думать будет нечем.

Пацаны прыснули, я прикрыл рот ладонью, сделав вид, что попытался чихнуть.

– Кобура тебе на что? Еще раз из-за пульта выйдешь, я тебе покажу Дикий Запад, ковбой гребаный.

Сержант речь замполита слушал с упоением, наслаждался каждым словом. Его румяные хомячьи щеки краснели от удовольствия. Ему было все равно, что ругают его друга: у сер жанта была странная страсть – наслаждаться, когда старшина или ротный делают нагоняй. Притом ему самому не доставалось никогда, он был отличник боевой и политической подготовки, крепкий, подтянутый, исполнительный. Поэтому во время поучительных лекций офицеров он, видимо, ощущал, что так или иначе его ставят всем в пример.

– Ну, – замполит обратился ко мне, – ты самый умный, что значит «ковбой»?

– Коровий мальчик.

– А ты еще не на всю голову отбитый, – это была обычная реакция на мой правильный или неправильный ответ, главное, что он следовал с ходу и без заминок, – значит, в институте жопу не протирал, лекции записывал. Вот этому бойцу, – ткнул он на Ковбоя, – и расскажи, образумь, а то я ему такую «Горбатую гору» устрою!

Наш замполит был человек образованный, помимо солдатских писем, он еще читал и книги, притом его вкусовые предпочтения выявить мне никак не удавалось: я видел в его кабинете детективы, «Севастопольские рассказы», «Мифы древней Греции»... Два высших образования нашего капитана-эрудита никак не гармонировали с его внешностью – он выглядел здоровенным орангутангом в военной форме. Замполит частенько вызывал меня к себе после отбоя, и мы с ним подолгу беседовали на разные философские темы, ну и, конечно, о бабах. За время службы более интересного собеседника в моей роте не было.

Сержант ревностно покосился в мою сторону.

– Так, – поднялся он из-за стола, надо было успеть до ухода замполита показать свою значимость, – всем перекурить, даю десять минут, потом строимся и вооружаемся. И не дай Бог я у кого-нибудь на построении сигарету найду или сотовый. Поняли, да?

«Поняли, да?» – была его любимая фраза. А еще: «Веришь, нет?».

В курилке царило молчание, медленный дым выползал за прутья беседки в неприветливую темноту, тревожно шумевшую неопавшей листвой.

Заявился наш сержант, мы раздвинулись, тот сел посередине скамейке. Из динамика его сотового звучала какая-то дурная музыка. Самое точное определение для таких песен давал замполит – «внеземная пердь». Сержант пытался подпевать слащавому голоску девушки, лажал чудовищно. И кажется, что это доставляло ему удовольствие. Я посмотрел по сторонам: судя по ухмылкам товарищей, это бесило не одного меня.

– Слушайте мужики, – сержант прервал лирическую минутку, – традиция есть традиция. Надо вам мне будет по сотке скинуться на дембель. Сами понимаете, охота к маме с тортом и цветами вернуться, два года все-таки не видел. А денег в обрез.

Ага, конечно, рассказывай про торт и цветы. Со старшиной и Ковбоем собрался напоследок бухнуть за счет молодых, вот тебе и вся традиция.

– Знаете, мужики, – сержанта понесло, – я еще те времена застал, про которые лучше вам и не знать. Я говорю, вы бы не продержались и дня. Верите, нет?

«Не верим», – звякнуло у всех в голове.

В курилке появился Ковбой. Все-таки покинул пост, пока замполит отвлекся. Нам пришлось еще потесниться, чтобы освободить местечко для нашего «горячо любимого» оператора. Сержант обнял своего друга, перед этим натянув ему шапку на самую макушку – по-дембельски.

– Я вон пацанам про нашу службу рассказываю.

– Эх, мне бы их годы. – Ковбой уверенно вытянул ноги во всю курилку. «Деды» покровительственно засмеялись. Окружающий сумрак от нашей злобы сделался еще чернее.

– Знаете, за кого первый тост подниму, когда домой приеду, а? Не знаете. За вас и подниму, потому что дембель нормальный всегда первую рюмку пьет за тех, кто в сапогах остался. Поняли, да? Вот, – кивнул на Ковбоя, – и за него подниму – своего братана. Вы должны все это знать и молодых тому же учить. Вы мне, пацаны, как братья младшие. Армейская дружба вообще самая крепкая. Вы пока этого не понимаете, потом пройдет время, будете друг по другу скучать. Я вам свой адрес и телефон оставлю, вернетесь на гражданку, звоните. Я если что, и там кому угодно горло перегрызу за своих бойцов.

Ковбой положил своему боевому товарищу руку на плечо.

В разрывающемся динамике телефона в знак одобрения пропел хриплый и душевный голос:

              Мир так тесен,

              Дай-ка, брат, тебя обнять.

– Урну давно убирали? – поинтересовался сержант.

От обильного стряхивания пепла в урне что-то затлело, что нещадно задымляло курилку. Нам было плевать. Горит и горит, на улице все равно сыро, тут и захочешь костер не разожжешь, так что пожар не грозит.

– Сходи, воды принеси, залей, – приказал сержант первому попавшемуся из нашего призыва.

Тот, уже забывший с уходом с основного состава «дедов» про бесспорное послушание старшим, поозирался по сторонам. Никого из младшего призыва по близости не оказалось. Никто из молодых не поскребывал лопатой мусор, не шуршал метелкой. Перекинуть приказ было не на кого.

– Что мнешься? – Сержант выключил музыку.

– Сейчас, сейчас. – Солдат нехотя двинулся в сторону дежурки за водой.

– Быстрее, не понял, что ли? Сейчас по-пластунски через плац пущу! Веришь, нет? Бегом.

Боец не ускорился. Сержант вскочил с места, подлетел к непослушному солдату, раздался звон хлесткого удара.

– Что, растащило, да? Думаешь, что все ушли, значит, можно руки в карманы засовывать, на старших болт забивать?

– Да, ладно, ладно, – оправдывался солдат.

Мы переглянулись, наш призыв зашуршал бушлатами. «Нас много. Сержант один. Нас много… А он один…»

Видимо, пришел час расплаты. Накопленная злоба стиснула кулаки, прежний испуг, который был еще месяц назад, сменился звериной свирепостью. Стая взбунтовалась и жаждала расправы. Флаг на шпиле дежурке бешено заметался, со склада повеяло овощной гнильцой. Назревал переворот. Три дня ждать было невыносимо. Этот сержант, помню, заставил весь наряд по кухне поднос масла сливочного сожрать, а лишь из-за того, что во время стодневки пацаны подали ему вместо подсолнечного масла сливочное. Тоже мне беда, ну попросил бы принести подсолнечное масло, принесли бы подсолнечное. А так сказал: «Дайте масло». Мы и дали. Забыли, что есть старый обычай – за сто дней до дембеля масло не есть, а отдавать молодым. И началось: «Вы что, поохеревали, забыли, о стодневке?! Традиций, что ли, не знаете? Чему молодых учить будете?»

Чему? Не быть таким пидором, как ты.

Ковбой одобряюще кивал, глядя на картину расправы над непослушным бойцом, такое бывало не раз. Когда кого-то били, он всегда себе выбирал роль созерцателя, с ухмылкой философа, познавшего истину в последней инстанции.

Наш призыв привстал… Мои товарищи посмотрели друг другу в глаза и поняли – время пришло.

Неожиданно на крыльце казармы, прорисовываясь из темноты, появился замполит – его огромные плечи выплывали нам на встречу.

– Эй! – крикнул он сержанту. – Ты часом не оборзел?

Мы тут же приостыли. Закурили еще по одной.

Сержант отошел в сторону. Замполит всегда был его проблемой, он один не считал «замка» нашей роты особенным. Не сказать, что недолюбливал, но и не выделял. Сержант как сержант.

– Я, товарищ капитан, воспитываю.

На месте замполита старшина согласно кивнул бы и поддал бы еще пинка провинившемуся. Да и другие, в том числе и ротный, стали бы на сторону сержанта. Для них он был сама справедливость, основа порядка и дисциплины. Если кого-то тронет, то только за дело.

– Воспитывать жену будешь. Еще раз увижу, вешайся.

– Да мне до дома три дня. По традиции демблей не положено трогать, – сержант захотел отшутиться, оседлать волну замполитовского юмора.

– Дембелем ты будешь, когда порог родного дома переступишь. А потом маме с папой и бабам своим рассказывай, что ты дембель, а пока ты здесь, чтобы я этого не слышал… Чтобы через двадцать минут смена вооруженная стояла.

Офицер хотел было уйти, но краем глаза заметил съежившегося Юрия.

– Э, Ковбой! – Капитан подошел к нам и зловеще прищурился.

– Да, товарищ….

– Ты вроде бы где должен сейчас сидеть?

– За пультом.

– За пультом, – повторил замполит. – А ты где сидишь?

– Да я, товарищ капитан, покурить на пять минут вышел.

Замполит взял Ковбоя за шкирку, как провинившегося котенка, тот смиренно смотрел на своего большого хозяина.

– Дикий, дикий Билл, – прохрипел замполит, – очень дикий Билл, еще раз покинешь задворки своего салуна, вздерну тебя на висилице, понял?

Стальные пальцы разжались. Юрий, шаркая камуфляжем, поковылял в дежурку. Замполит, приговаривая, двинулся следом:

– Ох, пидоры мохнорылые, одолели.

Мы успели закурить по третьей сигарете, урна как-то само собой потухла. Сержант сел на свое центровое место.

– Эх, три дня до дома. Даже и не верится, что два года прошло.

Мы переглянулись, перемигнулись. Переворот решили отложить. Пацаны остыли, но припомнили.

– Девчонки меня уже заждались. – Сержант закурил. – О, сейчас одной позвоню, поугораем. – Он снова достал всех раздражающий сотовый, врубил громкую связь.

– Алло, – отозвался издалека женский голос.

– Привет.

– Привет, – промурлыкала трубка.

– Мне три дня осталось.

– Поздравляю.

– Ждешь меня, солнышко? – Ухмылка растеклась по лицу.

– Конечно.

Особой радости в трубке я не услышал.

– Как приеду, трахаться будем? – Краснощекий дембель едва сдержал смех.

Тоже мне, провинциальный Дон Жуан. Крут, крут! Позвонил девушке, чтобы скабрезностей наговорить. На хрена ему вообще домой? Все равно никакая нормальная баба ему не даст. А строить на гражданке будет некого. Хотя пусть попутным ветром… А то он в роте всех до изжоги доведет.

– Куда торопишься? – Девушка, похоже, растерялась.

– Ну, я тебе нравлюсь?

– Нравишься.

– А что тогда тянуть? У меня бабы два года не было.

– Давай про другое поговорим, я не хочу про это.

Диалог вышел из-под контроля, сержант засуетился. Он вышел из курилки, мол, все остальное надо обсудить наедине. Раздался сигнал – это он выключил громкую связь, но перед этим он успел крикнуть, чтобы девушка на том конце услышала:

– Через пять минут строимся!

В дежурке я подошел к Доске почета. Вот, все те же лица. Фотография Ковбоя висела, наполовину отклеившись, на ней наш сверхсрочник Юрий был молод, с застенчивыми глазами, гладко выбритый, испуганный. Наверное, во время фотосессии вместо птички вылетел замполит и так ошеломил молодого бойца, что тот до сих пор, будучи уже оператором-контрактником, при появлении нашего капитана превращается в нашкодившего мальчишку. В отличие от других фотографий под ней не было никакой подписи типа отличник боевой и политической подготовки. Физиономия Ковбоя просто закрывала пустоту.

Рядом была фотка нашего любимого сержанта, под ней для всех регалий не хватало места. Пришлось сокращать: «Отл. физ. под.». Нельзя сказать, что наш сержант не умеет стрелять, бегать, подтягиваться, даже наоборот – все это у него получается неплохо, но не на уровне Рэмбо, как бы он ни пытался нам это доказать.

Помнится, учил нас акробатике с автоматом. Выглядело печально. Движения сержанта напоминали действия героев каких-нибудь дешевых боевиков. Сразу было видно, что в учебке этому его не учили. А нас во взводе контрактники движению с автоматом натаскивали с утра до ночи. И вот, волей случая, перед дежурством ротный приказал сержанту провести инструкцию по обращению с оружием. Мы молча наблюдали, как «учитель» наш, раскрасневшись, пыхтя ноздрями, пытался сделать кувырок с автоматом, кульбит за кульбитом… И раз за разом дулом прорывал муравьям окопы.

Неужели и моя фотография когда-нибудь будет вызывать лютую ненависть?

Когда мы заряжали магазины, сержант сидел за столом и говорил по телефону, судя по интонациям, с кем-то близким. Может быть, с матерью. Ковбой сидел на своем месте, крутил на пальце пистолет, то и дело поглядывая на дверь, из которой в любую минуту мог появиться замполит. Доиграется – Ковбой парень не такой уж проворный, чтобы такие фортеля выкидывать. Да хрен с ним, главное, себе голову не отстрелил бы, а там пусть хоть на деревянной лошадке по располаге гарцует.

Закончится у Юрия контракт, вернется он к своим коровкам и будет деревенским девкам по выходным рассказывать про то, как он молодых строил и с двух рук – по-македонски – по движущимся мишеням палил.

Сержант заканчивал разговор.

– Давай, через три дня буду дома… Да-да! Рыбы пожарь, ага, как я больше всего люблю… Конечно, конечно… Да, мам, да…

Мы построились самостоятельно, выйдя на улицу, пропустили одну сигарету на всех, каждому досталось по три затяжки. Явился замполит. Посмотрел на нас – бравых солдат в потертых бушлатах. Подозвал меня к себе, остальных отправил курить.

– Глянь, что у меня есть, – раскрыл свою громадную ладонь, – курил такие?

«Капитана Блэка» на гражданке я, конечно же, курил. Но в душе меня забавляло, что наш замполит, контуженный в Чечне, много чего повидавший на своем веку, как ребенок радуется пачке дорогих сигарет. Я ему даже по-доброму завидовал, что, несмотря на всю свою мощь, свой военный опыт, он не утратил человеческой наивности. И почему-то подумал, что тяжело ему будет в гражданской жизни, к ней он не сможет приспособиться… А уж его юмор точно там будет никому не понятен.

– На, солдат, – капитан протянул мне одну сигарету, – покуришь, как с патруля вернешься, и это, не забудь ко мне зайти. У меня к тебе дело будет.

До разряжателя мы шли в сопровождении сержанта. По поводу обыска предположения оправдались: все карманы обшарил, даже разуваться заставлял, чтобы в берцах тоже никто ничего не запрятал. Конечно, у каждого уже давно имелся тайник для сигарет и зажигалки. У меня в подсумке за магазином, у кого-то в автомате, у кого-то в бушлате, в его непрощупываемой части. За время службы сержанта обманывать мы научились ловко.

Хриповатый динамик телефона снова разрывался от очередной песни. Сержант подпевал:

– Вот пуля просвистела, в грудь попала мне…

По лицам пацанов читалось одно: «Заткнись!». И глаза горели: «Три дня, три дня… Если доживешь».

Калитка перед тропой на периметр скрипнула.

– Последнее дежурство, – радостно провозгласил сержант. – Все, мужики! Домой, и не будете вы меня больше терпеть.

– Что будешь делать первым делом? – спросил я, и самому стало противно. Зачем спросил? Мне плевать, что он будет делать. Поймал себя на мысли – я подмазываюсь.

– Два года же дома не был, вот останется тебе три дня дослужить, поймешь. До хрена планов. Сначала маме торт и цветы, пирожки, потом бабы. Меня как минимум баб пять ждут, все уже готовы – жаждут. Веришь, нет?

Я промолчал, тем самым хоть как-то оправдался перед самим собой за вопрос.

Под сухой хруст листвы мы отдалялись, тропинка петляла между бесцветных осин и беспечных елок. Я обернулся, чтобы натянутая ветка не хлестанула по глазам. Случайно увидел, что сержант продолжал стоять у калитки и смотреть нам вслед.

– Домой! – крикнул он, переполненный истошной радости. Эхо весело заметалось между деревьев и зависло в хвойном поднебесье.

У железной дороги нас поджидал все тот же прапор. Вся его служба заключалась в том, чтобы открывать ворота проходящим поездам, а потом их закрывать. Таких контрактников в нашей части называли вратарями. Тихонько над ними подшучивали.

Будка прапора была по соседству с моей вышкой. Когда ему становилось невмоготу скучно, он выбирался из своего теплого логова, чтобы хоть как-то скоротать часы одиночества.

– Задерживаетесь, пацаняки, – завидев нас, радостно засалютовал прапор.

– Здравия желаю! – на ходу выкрикнул я, готовясь выслушать очередную байку.

– Что, без трех дней «деды»? – спросил румяный прапор, когда мы все собрались у поста для перекура. – Как сегодня отстрелялись?

– Нормально, – уныло протянули мы. Сегодня на подобный вопрос мы ему уже отвечали раз пять, не меньше.

– Все живые вернулись?

– Вроде бы. – Я почесал ногтем гладковыбритую щеку.

– А то дела всякие бывают. Помню, когда я еще срочку служил, во взводе у нас был гранатометчик – Ваня-Лось. Долдон редкостный, родом из тьмы тараканьей. Гранатомет ему доверили как самому здоровому, а ум в расчет брать не стали. А может, подумали, что с гранатометом меньше нервов попортит. Но не тут-то было. Ваня-Лось дал всем просраться и в прямом, и в переносном смысле. В общем, приехала комиссия на стрельбище вместе с самим командиром дивизии, мы попрыгали, побегали по полной боевой, как положено, подошли к огневому рубежу. А к этому времени вся комиссия уже заквасила не по-детски, на нас и забила. Мы без присмотра остались, стреляй в удовольствие. Тут Ванин черед пришел… Так у него снаряд до конца не вылетел, так и остался из трубы наполовину торчать. Все в панике, мы от него подальше, кто в окопы попрыгал, кто в лес отбежал. Кричим: «Кидай и уматывай!». А Лось, спокойный такой, плечищами разводит, лыбится. В общем, Ваня наш видит, что ротного и взводника нет, решил проявить солдатскую смекалку – заявился с этим гранатометом прямо в штаб стрельбища, где как раз все чины и бухали. Так командира дивизии чуть удар не хватил, так и замер с рюмкой коньяка, комиссия под столы попадала, а кто успел – выбежал. А Ванек хоть бы хны, всю эту заклинившую байду на стол положил и отчеканил: «Товарищ генерал, все без происшествий, только снаряд в трубе заклинил, лететь не хочет». Ну, слава Богу, все живы остались после того случая. Лось у нас месяц потом с бревном тяжеленным ходил, оно как раз по форме гранатомет напоминало. Мы ему сбоку написали: «Базука», так он с этим оружием и в столовую, и на построение, и в койку. А самое главное самому Лосю вообще по фигу, что мы его на этом бревне поженили, здоровый, падла. Даже не уставал, только все лыбился как дурак… И хоть бы хны. На плечище его взвалит и улыбается, на нас смотрит: мол, чего это вы озлобились? Так что, пацаны, осторожнее, по нашей жизни сейчас дуроломов пруд пруди, а им еще и оружие доверяют.

Мы кинули окурки в мутную лужу под фонарем. В ней отражалась яркая лампочка, пробивалась сквозь игристую рябь, как картинка через телевизионные помехи.

Смена двинулась дальше. Я забрался на свой пост. Вышка у железнодорожных путей трещала фанерными листами с облупленной синей краской. Ветер дул из всех щелей. Разместившись в ветхой постройке, я снял кособокую трубку с извещателя:

– На месте, – сухо сказал оператору.

Ковбой вальяжно протянул:

– Э-э-э, слышь. Не вздумай заснуть, я тебя достану. Буду каждые пять минут звонить.

– Коровий мальчик, цыц.

– Ты чего… – понеслось из трубки.

Я прервал связь. Остался собой доволен. Точно осознал, что приходит наше время и его не остановить… Окинул скупую панораму полковой окраины. Железная дорога, елки, очень много осин. В темноте большинство деревьев кажутся осинами. Полосатая труба котельной, как старый маяк, одиноко высилась над нашим армейским мирком. Где-то с плаца неслись строевые напевы: «Провожала милая на заре, на заре…». Роты пошли на ужин. В желудке буркнуло. Вспомнил про гражданскую еду. Едва поборол подступившую слюну.

Я лег на шершавый пол, накрылся старыми бушлатами, под голову вместо подушки положил автомат. Хорошо, как хорошо! Закурил и долго смотрел через металлическую сетку на черное небо. Вот оно, счастье! Потом перевел взгляд на потолок, на одной из досок было нацарапано: «Нас дерут, а мы смеемся, все равно мы дембельнемся». Как бальзам на душу. Как хо…

Ковбой, вопреки обещаниям, меня не беспокоил. Я плавно уснул со сладким ощущением завтра, когда не надо идти в школу. Вот я проснусь через час не от пронзающего вопля дневального: «Подъем!». А сам спокойно покурю и смогу снова заснуть еще на два часа.

Не знаю сколько прошло времени. Вдалеке завыла сирена. Я продрал глаза от нарастающего звука.

– Э-э-э-э! – Кто-то стучался в люк моей вышки.

Я судорожно схватил автомат, вскакивая, протер холодным рукавом бушлата лицо. Не дай Бог, проверка. Тогда конец. Прощай, молодость.

– Э-э-э-э, солдат, ты живой?!

– Да. – Я свесил голову в окно – прощелину между сеткой. Внизу томился прапорщик. Я выдохнул.

– Я уж испугался, что ты там околел. – Прапорщик закурил свои терпкие сигареты, я последовал его примеру.

– Да просто задремал немного.

– Слушай, потрезвонь в дежурку, узнай, что там произошло.

– А что такое-то?

– Что-то сирены гудели. Я с вашим оператором связывался, тишина.

Я снял трубку.

– Да, – раздался голос, не Ковбоя, странно.

– Там у вас все нормально?

– Нормально все.

– Никто не напал?

– Чего?

– А где Ковбой?

– Ты, дебил! – по сакраментальной армейской фразе я сразу распознал старшину. Старшина за пультом – не к добру, плохая примета. Значит, проверка. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, выспался, называется.

Старшина громыхнул трубкой.

– Ну? – поинтересовался прапорщик, дымя помятой сигаретиной.

– Да вроде все тихо, проверка, наверное.

– А, ну пора мне в логово свое, надо быть начеку, могут нагрянуть. – Он неторопливо двинулся в свою будку.

Время нашей смены истекло, но нас никто не менял. Мы все уже столпились у вышки, докуривали последние сигареты.

Смена не шла. Старшина на мой вопрос по телефону: «Почему не меняют?» – ответил коротко: «Стой, дебил, сколько надо!»

Снова появился прапорщик:

– Ну что, пацаны, про вас забыли, теперь до дембеля будете здесь чесаться. А потом все, звезду героя на грудь и домой.

– Да ладно.

– А что, я когда служил сам, у нас случай был. Пацанишка один, ну, с нашего призыва. Что-то перед патрулем съел будоражащее. И пошел в бой. А патрулировать прям возле штаба надо, шаг влево побег, шаг вправо провокация. Офицерье снует туда-сюда. А тут живот у него и прихватило, диарея застала врасплох, как говорится. Ну он нет бы сразу в кусты, так до победного конца терпеть решил… Терпел и дотерпелся. Жизнь дала трещину, обгадился. А тут из штаба полковник вышел, глянул, а с солдатом что-то не так. Присмотрелся, а у бойца штаны на заду провисли и запашок специфический… Полковник ему, мол, ты чего, боец, совсем… Ну и прочее, традиционное. А тот понял, что терять уже нечего, в любом случае засмеют. Так и так, говорит, товарищ полковник, не мог боевой пост покинуть. А вдруг враг, а вдруг война! Тут полковник растерялся, верно, мол, солдат говорит, все по уставу – не придерешься. Обосрался, а Родину защитил. Потом этого солдата на Доску почета повесили. Так героем и сделался.

Мы ржали как кони. Звезды легким мерцанием пробились сквозь вязь бесформенных туч. Стало светлее.

Вдалеке привычно загромыхали автоматы. Смена идет. Я мечтательно выдохнул – скоро попаду в теплую дежурку, там меня ждет чай, кусок черного хлеба с маслом, теплое одеяло и немного сна.

– Ну, – крикнул прапор приближающейся камуфляжной ораве, – я бы вас за водкой не послал, только за смертью.

– Что так долго, мы тут околели? – спросил я, когда смена поравнялась с нами.

– Сержанта застрелили, – тихо и обрывисто ответил старший патрульный.

– Чего?

– Ты про что? – вмешался прапор.

– Сержанта застрелили, – почти по слогам прозвучало в ответ.

– Как, не понял?

– Так получилось.

– Кто его?

– Ковбой….

Прапорщик насупился, вздрогнул, судорожно перебирая пальцами сигарету, словно пластилиновый катушек. На этот раз никакая история на ум ему не пришла.

– За что? – сухо спросил он.

– Да ни за что, мудак, вот и все. Игрался с пистолетом, все из себя крутого корчил. Как вышло, так никто и не понял. Как у него патрон в патроннике оказался, хрен его знает? Но пуля от потолка срикошетила, сержанту легкое пробило.

– Живой?

– В реанимации….

Короткая вспышка, словно молния, сверкнула в моей голове, осветив на миг воспоминание пятичасовой давности – бестолковую ухмылку Ковбоя, щелчок затвора. Дебил, ты же и меня мог пристрелить. На хрена ты патрон не вытащил?!

Калитку к разряжателю нам открыл один из молодых, сгорбленный и крючконосый. Он неумело подбирал ключи, то и дело путаясь в них. Наш сержант ключи подбирал на раз, успевая при этом напевать что-то противное и гнусавое. Надоедливого Ковбоя уже, наверное, повязали, теперь мы свободны! Мы «деды». Веришь, нет?

А может, сержант и не был такой гнидой, как мы думали? Все-таки хотел к маме с тортом приехать и цветами. Сейчас бы встретил нас у калитки с песнями, ляпнул что-нибудь нелепое, мол, мужики, не ссыте… Да и хрен с этой соткой, жалко, что ли, нам было? Если честно, то жалко. А сержанта? Глянул на лица сослуживцев, понял, что как-то не очень…

У дежурки крутились люди в гражданской одежде и белых халатах. Они то и дело ходили туда-сюда, что-то записывали, переспрашивали. Присутствовало и все командование полка. Человек в штатском о чем-то разговаривал в курилке с нашим поваром, тот робко отводил глаза, и по припухшим губам читалось: «Не знаю». Я вспомнил, что губу-то как раз сержант нашему кашевару подбил, тот ему вместо белого хлеба черный принес.

Несмотря на понаехавшую толпу, ночь была пуста, осень выглядывала из-за сучковатых деревьев лютым хищником, флаг, еще вечером гордо реявший на шпиле, обвис. Сержант уехал раньше времени.

Сдав оружие, мы вышли покурить перед дополнительным ужином. Дружно задымили уставным табаком. В курилке сидел замполит, и ему было плевать на все. Юлить ни перед какой проверкой он не собирался. Огромными ладонями прикрывал лысую голову и что-то бормотал себе под нос. Его ноздри по-бычьи вздрагивали, воспаленные глаза обреченно глядели на нас, словно он был в чем-то перед нами виноват. Если назойливый следователь подошел бы к нему в этот момент, капитан наверняка послал бы его куда подальше. Мысли ржавыми арматуринами ворочались в его голове. Мне казалось, что я слышу их тяжелый скрип.

Капитан вынул из нагрудного кармана пачку своих фирменных сигарет, как огромный медведь, вздохнул:

– Докуривайте, ешьте, и по койкам.

Я уходил последним.

– Останься. – Капитан дернул меня за рукав.

– Да, товарищ капитан. – Я снова сел на свое нагретое место.

– В Чечне, – как бы сам с собой продолжил замполит, – ни один человек из моего взвода не погиб. Я перекрестился, думал, что никогда, никогда. Из такой жопы вылезали. Перекрестился сто раз, думал, обошлось… – Замполит умолк. Зашумели деревья. Голоса призраками закружили по черному плацу и казарме: – Завтра его мать приедет…

Урна дымила, залить было некому. В курилку вбежал, переводя дыханье, сменившийся с вышки дневальный из «молодых».

– Эй, – приказал я сходу, – воды принеси, урну залей.

Молодой замялся.

– Да я…

– Ты че, не понял? Растащило?! Головой в урну засуну. Веришь, нет? – Я вошел в раж.

– Ушел! – внушительным шепотом приказал рядовому замполит. Тот сразу же воспользовался удобным приказом.

Мы остались одни. Огромная ладонь замполита врезалась мне в нос, резко пропало ощущение воздуха, багровая кровь весело закапала на руки. Я зажал ноздри закоченевшими пальцами и глубоко вдохнул затвердевший кислород разинутым от боли ртом.

– Сходи и сам затуши, – прохрипел замполит, – еще не хватало, чтобы и с тобой что-нибудь случилось…

Ужинал я в одиночестве, пацаны уже давно успели поесть. Черный хлеб с маслом приятно таял во рту, горячий кофе успокаивал, мне казалось, что я пьянею. В столовой было по-домашнему тепло, мое тело нежилось в отогревшемся кителе, желудок приятно бурчал. Завтра мой перебитый нос пройдет и я смогу полной грудью дышать ароматом армейской свободы. Теплая нега убаюкивала меня, я растекался по стулу, готовый сладко уснуть. Перед глазами поплыло краснощекое лицо сержанта: «Я выживу, веришь, нет?».

«А почему со мной может что-то случиться? – недоумевал я. – Все же только начинается! А замполит зря погорячился, я же ничего такого не сделал. И ладно, ничего страшного – до дембеля заживет».

            * * *

Кофе в бумажном стаканчике сгустился в противную кашицу, допивать его уже не было смысла. Очередной поезд подошел к платформе, унылое шипенье вагонов сквозняком пронеслось по пустому перрону. Никто не приехал.

Глаза опустились от яркого света с железнодорожных вышек. Случайно заметил, что на стаканчике изображен ухмыляющийся ковбой с револьвером. Он пристально держал меня на прицеле и в любую минуту был готов выстрелить.

Ноябрь был на загляденье, лучше любого апреля! И все бы прекрасно, если бы не предчувствие неизбежной зимы. Холода, как ни крути, могли нагрянуть в любой момент. Может быть, завтра, может, сегодня… Но лучше бы, конечно, завтра.

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных