Чт, 06 Мая, 2021
Липецк: +12° $ 75.26 90.45

Борис Григорьев. На берегах Москвы-реки

13.04.2021 07:04:58

Вместо предисловия

В 2009 году в Воронеже вышла моя книга «На берегу Красивой Мечи» – дань детству, отрочеству и ранней юности. Эта чернозёмно-деревенская часть моей жизни начинается с первых проблесков сознания и кончается получением аттестата зрелости. Память, не поспевающая за телегой жизни и соблюдающая определённый разрыв с описываемым временем, перескочила с берегов Красивой Мечи и устремилась к берегам Москвы-реки, ставшей новой вехой в моей жизни. Период, на котором я теперь хочу остановиться, охватывает мои студенческие – 1959-1965 – годы, время, спрессованное в толстый и содержательный пласт под названием «шестидесятых».

Главный вектор в моей судьбе был задан учительницей немецкого языка Троекуровской средней школы Липецкой области Марией Васильевной Сигаевой. Я тогда перешёл в десятый класс и готовился к поступлению в военно-морское училище. И случись же к этому времени беспрецедентное сокращение армии и флота, затеянное Главным Волюнтаристом страны Хрущевым! Помните тысячи и тысячи квалифицированных офицеров, в одночасье уволенных из Вооружённых сил, для того чтобы мирно трудиться на колхозных свинофермах или выращивать в Архангельской области кукурузу? С романтикой трудовых сельских будней я был хорошо знаком с детства, и такая перспектива, признаться, мне мало улыбалась.

В это время наша «немка» вернулась из Москвы, где она находилась на летних курсах повышения квалификации, и в самых восторженных тонах стала рассказывать о прелестях обучения в инязе. Долго уговаривать меня не пришлось: профессия переводчика показалась мне не менее романтичной, чем военного моряка.

Так при помощи головотяпства Никиты Сергеевича и по совету учительницы я в 1959 году поступил на переводческий факультет 1-го Московского педагогического института иностранных языков имени Мориса Тореза, расположенного в доме 38, что на Метростроевской улице (ныне Остоженка).

Через четыре года Вершитель Судеб спустил ещё одну важную для меня подсказку на землю, шепнув на ухо то ли самому А.С. Шейгаму, то ли его начальству, чтобы он, этот эпикуреец и жизнелюб, пожертвовал своим свободным временем и организовал в инязе факультативный курс шведского языка. И Александр Сергеевич, преподаватель МГИМО, нашёл возможным принести себя на алтарь всеобуча в жертву, о чём и известил в объявлении, вывешенном на доске деканата.

Набралось нас несколько человек, жаждущих познать на базе немецкого языка один из скандинавских диалектов. Прозанимались мы с Александром Сергеевичем недолго – кажется, и у него не хватило на нас терпения, и энтузиастов через пару недель поубавилось. Но для меня и того было достаточно, чтобы пуститься в самостоятельное увлекательное путешествие в непознанный ещё мир Швеции и Скандинавии. Шведский язык стал определяющим в моей разведывательной карьере.

60-е годы прошлого столетия вошли в историю как годы «оттепели». «Шестидесятников» осталось не так уж и много, да и мало кто из них оставил свои воспоминания. Особо не претендуя на принадлежность к этой почётной когорте людей, я всё-таки считаю необходимым записать хоть некоторые приметы того времени, которое уходит от нас всё дальше и дальше. Это не будет повествованием о великих событиях того времени – нет. Я просто хочу показать, чем и как жили мы, студенты 60-х годов.

Москва студенческая

Девятнадцатилетний возраст – это самый подходящий период в жизни молодого человека для того, чтобы наделать кучу неисправимых ошибок. Они поджидают не только в тёмных закоулках легкомыслия и в подворотнях пагубных наклонностей, но и на людных и хорошо освещённых проспектах благонравия и добропорядочности.

Я редко участвовал в дружеских попойках, не просиживал ночи за преферансом, избегал случайных знакомств, не «крутил» напропалую с девчонками, не одалживал и не брал взаймы денег, стараясь во что бы то ни стало уложиться в отложенную на месяц сумму. Нет, я, кажется, не был сухарём или типичным книжным червяком – ничто человеческое не было мне чуждо. Я просто-напросто решил не отвлекаться от учёбы настолько, чтобы в ней могли возникнуть необратимые процессы отставания, поэтому упорно грыз гранит науки и шёл к своей цели, казалось, уверенно обходя расставленные на каждом шагу ловушки и приманки.

На втором и последующих курсах мы освоились с обстановкой и стали приглашать к себе в гости девочек – в основном студенток педагогических факультетов нашего института. На наши скудные средства мы покупали дешёвое вино и нехитрую закуску и под предлогом какого-либо события (день рождения, сдача экзамена и т. п.) устраивали «пиршества». Москвички приходили в гости больше из любопытства, чем из интереса к хозяевам комнаты: как это можно жить вне дома, без мамы и папы, в общежитии?

Моя первая московская подружка Валя с немецкого факультета проживала у своей родственницы на улице Жданова. Кажется, она была старше меня на пару лет, скоро я понял, что она хотела выйти замуж, а рассматривать меня, не имевшего столичной прописки, в качестве жениха у неё просто не было никаких объективных оснований. Скоро наше знакомство угасло, и Валя благополучно нашла себе более зрелого молодого человека и вышла за него замуж.

Однажды мальчики из нашего общежития были приглашены в соседнее медучилище на танцевальный вечер. Там я познакомился с выпускницей училища, черноволосой и кареглазой бойкой девушкой, которую в морозный вечер поехал провожать на шоссе Энтузиастов. Наши отношения стали развиваться, Лариса мне очень нравилась, и она тоже, кажется, отвечала взаимностью. Как-то она пригласила меня в гости к себе домой и познакомила с мамой. После этого наши отношения стали сворачиваться, Лариса под разными предлогами на предложение встретиться отвечала отказом. Я понял, что и тут я плохо вписывался в матримониальные планы матери моей подружки.

Впрочем, горевал я не очень долго. Неожиданно я обнаружил в себе эдакое холостяцкое (и, возможно, здоровое) легкомыслие. Мне нравилась свобода, я приобретал вкус к жизни, и хотелось ею наслаждаться настолько, насколько позволяла стипендия. Стипендия позволяла даже 1 (один) раз в месяц сходить с девушкой в кафе или в шашлычную. Сто граммов водки (себе), бокал вина (девушке), салат «оливье», лобио или гурийская капуста на закуску и люля-кебаб и кофе без пирожного тоже вписывались в мой бюджет. Двухсотграммовый бокал шампанского, которое в розлив продавали на улицах вместо лимонада, стоил тогда всего каких-то 70 копеек, билет в кино – от 20 до 50 копеек. Жить тогда, как говорил Никита Хрущёв, стало и в самом деле лучше и веселей.

Обычно я обходился одним рублём и десятью копейками в день: завтрак в буфете общежития на 30 копеек (булочка с бутылкой кефира), комплексный обед в столовой института на 40 копеек (салатик из капусты или свёк-лы, жидкие щи на мясном бульоне и котлетка или кусок рыбки с макаронами или гречкой), ужин на 30 копеек и двукратный проезд в метро за 10 копеек.

При жестокой экономии я иногда лишал себя завтрака и общественного транспорта под названием метро. Правда, это было возможно в том случае, когда я учился во вторую смену. Тогда я старался продержаться в постели до 12 часов дня, вставал, забегал в буфет, украдкой брал со стола несколько кусков чёрного хлеба и, жуя его на ходу, бежал в институт. Там я «шиковал», покупая обед на целых 50 копеек, возвращался в общежитие и принимал на ночь обычную порцию кефира с чёрным хлебом, который предусмотрительно «прихватывал» в столовой института. Меры экономии давали примерно 30-35 копеек ежедневно, а в месяц – до 8 рублей.

Излюбленным местом удовлетворения гастрономических и «разгульных» потребностей являлись шашлычная у кинотеатра повторного фильма, шашлычная у памятника А.С. Пушкину на Тверском бульваре (чуть похуже) и шашлычная на улице Красная Пресня (ещё хуже). Попасть во все эти заведения было не так просто: желающие заранее занимали очередь к заветному пластмассовому столику и одурманивающим запахам внутри помещения. Некоторые «счастливчики» попадали к столу чуть ли не к закрытию. И уж верхом всякого «разгула» и везения было попасть в какой-нибудь «фирменный» ресторан столицы: в Дом журналистов, Дом литераторов, в гостиницу «Берлин» и – предел мечтаний – в «Арагви»!

Местом наших будничных перекусонов были пирожковая на Пушечной улице и пельменная в проезде Сабурова (теперь Лубянский проезд), рядом с Лучниковым переулком, прямо напротив Политехнического музея. Она находилась по пути в институт или из института, соответствовала нашим финансам, а потому была довольно популярной общепитовской точкой. Вообще-то её облюбовали бравшие «тайм-аут» таксисты, но места в ней хватало всем. Мы брали за ушки глубокие тарелки-нержавейки, в которых плавала порция пельменей, и ели их как суп. Чёрный хлеб был бесплатным. Если учесть, что все ели стоя, то влезало в наши голодные желудки достаточно много.

Столичная и институтская жизнь постепенно затягивала меня в свой кипучий водоворот. В институте процветала художественная самодеятельность, особенно по части вокальной и «капустников». На каждом курсе существовали неплохие английские, французские и итальянские квартеты, трио или дуэты. Блистал исполнением на профессиональном уровне итальянских песен и оперных арий преподаватель-итальянец Волков, муж популярной певицы Большого театра Архиповой. Я пообвык, «обтёрся» и напропалую ушёл с головой в художественную самодеятельность, занятия плаванием и освоение бега на коньках.

В шестидесятые годы, при отсутствии у большинства желающих лыж и коньков, на лыжню становилась почти вся столица, а на коньках каталась, по крайней мере, половина её населения. Взять лыжи или коньки напрокат не представляло никакого труда. В выходные дни все подмосковные электрички были заполнены бодрыми и жизнерадостными людьми в спортивных костюмах, а подмосковные леса, пригорки и рощи оглашались смехом и радостными криками.

Походы на катки во времена моего студенчества ещё не потеряли того очарования и романтизма, которое было так типично для начала ХХ века. Та же призывная музыка из «динамиков» – большей частью известные вальсы («Вьётся лёгкий бесшумный снежок…» Дунаевского или «Конькобежцы» Вальдтейфеля), то же волнение перед тем, как стать на лёд, то же ожидание чего-то доброго и хорошего, тот же мягкий снежок, окутывающий фигуры конькобежцев мерцающим в электрическом свете волшебным покрывалом. На катках происходили свидания, знакомства, укреплялась уже созданная семья, воспитывалось подрастающее поколение. Всё это талантливо изобразил М. Козаков в фильме «Покровские ворота». Я хорошо помню, как вся площадь вокруг спортивного комплекса «Лужники» и прилегающей набережной Москвы-реки превращалась зимой в один огромный каток. Мчишься по аллеям, аж дух захватывает!

Казалось, светлое и беззаботное будущее безмятежно улыбалось каждому в лицо, и люди, в первую очередь студенчество, ринулось ему навстречу. Ничего, что не хватает денег на приличную еду и одежду. Наши запросы были минимальными. Страна предоставила нам возможность учиться, а уж мы не останемся у неё в долгу!

Афиши театров приглашали на новые спектакли, на площади Маяковского открылся «Современник», кумирами общества стали поэты и космонавты: молодёжь толпами валила в лекторий Политехнического музея на Рождественского, Вознесенского, Евтушенко и Окуджаву, а радио и газеты регулярно приносили сообщение о победах в космосе. В магазинах Москвы свободно и по вполне доступным (правда, не для студентов) ценам продавались красная и чёрная икра, балыки, миноги и копчёные угри. Великий Волюнтарист провозгласил курс на построение уже через двадцать лет вожделенного коммунистического рая, и вся страна ринулась догонять и перегонять Америку.

На четвёртом курсе я женился и формально стал москвичом. Благодаря своему браку я расширил круг своих знакомств с московским студенчеством – в основном за счёт пединститута имени Ленина. Уже раньше учившаяся там моя кузина приглашала меня к себе на студенческие вечера, но заведенные там знакомства оказались скоротечными и непрочными. Зато связи жены с этим институтом оказались более прочными. В частности, через её школьную подругу, а тогда студентку факультета иностранных языков пединститута Наташу Амирагову, мы познакомились и подружились с её друзьями-сокурсниками Валерой Лебедевым, Колей Крупкиным и Володей Соколовым.

Крупкин был сыном сотрудника КГБ, а Соколов – сотрудника МИД и жил в престижном доме в начале Кутузовского проспекта. Вместе они составляли забавную парочку, самозабвенно увлекавшуюся джазом, постоянно хохмившую и развлекавшую «публику» и находившуюся в курсе всех событий. Володя Соколов побывал с родителями за границей (отец его специализировался по Скандинавии и на момент нашего знакомства работал консулом на Аландских островах) и располагал солидной коллекцией граммпластинок с записями Армстронга, Нэта Кинга Коула, Эллы Фицджеральд, Каунта Бэйси и многих других, играл на пианино и был главным заводилой на всех наших сходках и вечеринках.

Володя уделял учёбе серьёзное внимание, готовя себя не к педагогической, а к дипломатической карьере, в то время как Николай, человек не без способностей, о своём будущем нисколько не задумывался и плыл по течению. Он пропускал занятия в институте, любил поспать по утрам, так что на каком-то этапе за воспитание нерадивого студента пришлось взяться отцу. Старший Крупкин строго-настрого запретил сыну «водить компании» с нами и установил над его учёбой плотный контроль.

Соколов усиленно ухаживал за Наташей Амираговой. Она была довольно видной девицей на курсе, занималась общественной работой и была весёлого и ровного характера. Среди других претендентов находился и её сокурсник Валерий Лебедев – рыжий блондин, но совершенно лысый, не без талантов и известных задатков, а его физиономию украшал начавший краснеть большой нос, что косвенно свидетельствовало о его гастрономических наклонностях. И Володя, и Наташа поддерживали с Валерием довольно тесные контакты. Со временем познакомился с ним и я.

Однажды Лебедев пригласил нас всех к себе домой на вечеринку. Лебедев жил вместе с тёткой, профессором того же института, отвечавшей за поддержание внешних связей с английскими учебными заведениями. Лебедев был страшным лентяем и сибаритом и являл собой довольно типичного представителя московской «золотой» молодёжи. Его бы давно выперли из института за неуспеваемость, если бы не сильная рука тётушки. Лебедева английский язык интересовал исключительно как средство знакомства с английской поп-музыкой и установления контактов с иностранцами, которые могли дарить или продавать ему джинсы и пластинки с записями популярных певцов «загнивающего» Запада. По характеру он был добрым, слабохарактерным и нежадным парнем, чем обычно и пользовалось его окружение.

Квартира профессорши по тогдашним стандартам была великолепной: лепные потолки, дорогая старинная мебель, картины на стенах. Лебедев встретил нас с распростёртыми объятиями и провёл в комнату, где уже было несколько «чуваков» – гостей. Среди них бросились в глаза развязная девица в мини-юбке и какой-то хлыщ при ней, одетый явно не фабрикой «Большевичка». Посредине комнаты был накрыт модный тогда фуршет. В углу стояло пианино, за которым уже сидел Соколов, наигрывал и завывал нечто английское и очень буржуазное. Он очаровательно улыбнулся нам с женой, продолжая стучать по клавишам.

– Что будем пить? – Лебедев подвёл нас к столу. – Вот виски, вот джин, а это – молочный ликёр.

– Не знаю, может, попробовать виски? – спросил я неуверенно.

– Нет проблем, держи стакан. Вот так. Содовой добавить?

Я видел американский фильм с участием Хамфри Богарта, в котором герой употреблял виски исключительно в неразбавленном виде. Так должны были пить настоящие мужчины.

– Нет.

– Вот это по-нашему! – К столу подошёл Соколов, он тоже налил себе виски и произнёс:

– Cheers!

– To your health!

– Я гляжу, у нас тут собралась вся столичная фауна, – громко объявил Соколов. – Григорьевы из иняза, мы с Лебедевым обретаемся в «ленинском», а вон там сидят ещё какие-то. Ну, будь здоров!

Соколов ловко опрокинул в рот содержимое стакана, взял с тарелки бутерброд с ветчиной и поспешил опять к пианино. Хозяин со стаканом джина в руке подошёл к Соколову и начал ему подмурлыкивать. Теперь это стало похоже на хор бременских музыкантов или, если закрыть глаза, – на сборище котов в мартовскую оттепель. Девица в мини-юбке задрыгала в такт ножкой на высоченной «платформе», а её кавалер, плотоядно улыбаясь, благосклонно наблюдал за всем происходящим, словно французский танцмейстер на первой ассамблее Петра Великого.

В проёме двери появилась дама позднего бальзаковского возраста в чёрном и с длинной дымящейся сигаретой в руке и томным взглядом – профессор Лебедева. Слащаво-приторным тоном она проворковала приветствие:

– Мальчики! Как вы тут устроились?

Лебедев с Соколовым продолжали завывать какой-то невероятный блюз водосточных труб и не обращали на даму никакого внимания. Впрочем, и сама дама под мальчиками подразумевала, вероятно, только одного из присутствующих. Она врубелевской павой подплыла к одетому во всё иностранное молодому человеку и, небрежно артикулируя слова, с нарочитым американским прононсом обратилась к нему по-английски:

– Peter? Darling? I hope your are enjoying yourself?

– Yes, yes, madam, I am. Мне жутко интересно! – Хлыщ бросился навстречу к влиятельной работнице главной кузницы педагогических кадров страны и поспешил засвидетельствовать ей своё искреннее почтение. Почтение выразилось в подобострастном прикладывании к её пухлой ручке.

– Ах, Питер, какой ты галантный кавалер! – Губки мадам Лебедевой чувственно вздрогнули, щёчки налились румянцем, весь её величественный стан всколыхнулся, но она подавила клокотавший внутри вулкан переполнявших её чувств и рассеянным взглядом обвела общество:

– Валерий, что же ты бросил гостей и не забавляешь их?

Лебедев оторвался от кошачьего дуэта и недовольно буркнул:

– Ма шер тант, ну не мешай же нам с Вольдемаром музицировать!

Девица в мини-юбке захихикала, Соколов прекратил играть и вопросительно поглядел на всех, но, увидев хозяйку дома, вскочил, расплылся в улыбке и тоже поспешил приложиться к ручке:

– Карелия Яковлевна! Извините нас, олухов, мы тут увлеклись немного и не заметили, что вы…

– Ах, Вольдемар, не обращай на меня внимания, продолжай! Я так люблю, когда вы импровизируете! Что это было?

– Каунт Бэйси, Карелия Яковлевна.

– Вы тут, я гляжу, с ума посходили по всем этим графам и королям. Мы в своё время любили Утёсова, Шульженко… Впрочем, мне очень нравится Нэт Кинг Коул, особенно его очаровательная «Мона Лиза».

– Браво, мадам! – крикнул рыжий иностранец. – Вы идёте в ногу времени!

– В ногу со временем! – поправил Соколов.

– Да, да, – согласился иностранец, – со временем.

Соколов тут же стал наигрывать мелодию Коула, а Лебедев замурлыкал текст «Моны Лизы». Польщённая произведенным впечатлением, профессорша пошепталась о чём-то с Питером и торжественно объявила:

– Ну, я не буду вам мешать, мальчики. Мне нужно ещё прочитать парочку диссертаций перед сном, а вы тут веселитесь на здоровье.

Она величественно удалилась к себе в кабинет. Соколов тут же перестал наигрывать и прокомментировал её уход со сцены словами:

– Хозяйка борделя поприветствовала гостей и удалилась в свои покои.

Нам стало несколько неловко, и мы не знали, куда себя девать после такого циничного замечания, сделанного к тому же в присутствии родного племянника хозяйки.

Однако племянник разразился громким смехом:

– Вечно она лезет туда, куда её не просят!

Англичанин осклабился в улыбке неопределённого смысла.

Я не заметил, как Питер, бросавший на меня весь вечер оценивающие взгляды, подошёл, наконец, и представился:

– Питер Реддауэй, английский аспирант.

Мне было интересно поговорить с первым в своей жизни живым носителем английского языка, и хотя я только приступил к его изучению, я вознамерился перейти на родной язык аспиранта. Но инициативу перехватил англичанин:

– Откуда приехал в Москву? Кто родители? Какие предметы изучаешь? Где будешь работать после окончания института? Как относишься к Кубинскому кризису? Что знаешь о Великобритании? Любишь ли Галича?

Вопросы сыпались один за другим, и я еле успевал на них отвечать. Я тоже попытался задать аналогичные вопросы собеседнику, но тот старался их не замечать и продолжал допрашивать меня по всем правилам искусства. То, что разговор носил характер допроса, я нисколько не сомневался.

Хорошо, что вовремя подошёл Соколов и бесцеремонно прервал Реддауэя:

– Питер, оставь парня в покое. Мало тебе студентов ленинского пединститута, так ты ещё набрасываешься на иняз.

Реддауэй зло стрельнул в Соколова бледно-голубыми глазами, но сделал над собой усилие, улыбнулся и отошёл к своей девице. Больше в течение вечера он не разговаривал ни со мной, ни с Володей и ушёл с вечеринки по-английски, ни с кем не попрощавшись.

– А ты что потакаешь альбионцу? – возмутился Соколов. – На нём пробы ставить негде. Пригрела его тут тётушка Валерки, а его гнать надо из института и вообще из страны.

– За что ты на него так? – поинтересовался я.

– За то. Сдаётся, не зря он тут у нас вертится. Заслала его к нам СИС.

– СИС? Это что такое?

– Ну, Боб, ты даёшь! Ты что, с луны свалился? СИС – это Сикрет Интеллидженс Сервис, то бишь разведка.

– Что ты говоришь!

– Раз говорю, значит, знаю. Мой папахен мне о них кое-что рассказывал.

– А ты говоришь на шведском? – поинтересовался Лебедев.

– Немного. Я его учу сейчас в качестве второго. Клёвый язык, я тебе скажу. Нечто среднее между английским и немецким. Кстати, предки в командировке, я один с бабулей. У нас там скоро отличная «кодла» собирается. Приходи.

Я пообещал.

...Когда я через день или два сидел на семинаре по истории КПСС, в аудиторию заглянула секретарша декана и спросила:

– Григорьев здесь?

– Здесь, – отозвался я с места.

– В перерыве зайди к Олегу Николаевичу.

Олег Николаевич Николаев, известный в студенческих кругах под прозвищем Краб, был заместителем декана по учебной части и работе с иностранными студентами. Прозвище он получил за то, что при ходьбе приволакивал правую ногу, раненную на фронте, и действительно был очень похож на ползущего членистоногого. Впрочем, студенты его любили и прозвище употребляли беззлобно. Почти всех преподавателей и сотрудников деканата было принято за глаза называть не по именам и фамилиям, а по кличкам.

– Ты что там натворил? – был первый вопрос, с которым Краб обратился ко мне.

– Я? Где? Когда?

– А где ты был вчера вечером?

– В гостях у одного знакомого.

– Надо быть осмотрительней при выборе знакомых – ведь ты учишься не в каком-нибудь техническом вузе, а на переводческом факультете иняза, откуда набирают кадры государственные учреждения.

Я молчал и ждал, что будет дальше.

– Ну ладно, я надеюсь, ты ничего лишнего не сболтнул в гостях?

– Да нет, Олег Николаевич, не сболтнул.

Краб испытующим взглядом окинул меня с ног до головы и подобрел:

– Вот держи номер телефона и позвони по нему сейчас же. – Николаев протянул листок бумажки.

Я подошёл к столу, взял трубку и набрал номер.

– Алло, вас слушают, – отозвались на том конце провода так быстро, будто сидели и ждали его звонка.

– Здравствуйте, моя фамилия Григорьев, студент иняза. Мне сказали, чтобы я позвонил…

– Да, да, всё правильно. Товарищ Григорьев, вы не смогли бы зайти в приёмную комитета на Кузнецком мосту, 26? Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов по интересующему нас делу.

– Могу, конечно. Когда и во сколько?

– Ну, например, завтра часиков в десять. Ведь занятия у вас после обеда?

– Да, хорошо. А с кем…

– Меня зовут Анатолий Васильевич. Я вас встречу в приёмной.

Анатолий Васильевич положил трубку, и я даже не успел спросить, что за комитет он имел в виду и где на Кузнецком находится приёмная.

– Ну что, договорились? – спросил Краб.

– Да, только я не совсем понял, куда и зачем меня вызывают.

– Ну, зачем, тебе там объяснят, а вот куда… Ты что, никогда не видел бюро пропусков и приёмную КГБ?

– Ка-Гэ-Бэ-э-э?

– А ты что думал? Комитет по решению сексуальных проблем? – Краб был доволен своей шуткой и расхохотался. – В том-то и дело, милый мой, что тобой интересуется Комитет государственной безопасности. ЧК!

Конечно, я слышал об этой таинственной организации и знал, что она занимается всякими врагами народа и ловит иностранных шпионов. Но какое отношение к ней имел студент Григорьев?

– Завтра мне доложишь, зачем тебя вызывали и как пройдёт беседа, – сказал Николаев. – Понял?

– Понял.

Дом 26 на Кузнецком мосту найти было нетрудно – я часто ходил мимо него по пути в институт и обратно. Приёмная КГБ была битком набита народом. Некоторые сидели на стульях и диванах с торжественными и бледными от ожидания лицами, на которых читалась плохо скрытая тревога. Другие стояли, нервно переступая с ноги на ногу. Третьи деловой походкой подходили к окошечку, что-то говорили и, получив пропуск, быстро уходили. Металлический голос в динамике то и дело вызывал кого-нибудь по имени и отчеству и приглашал зайти в кабину номер такой-то. Человек опрометью бросался в деревянный бокс, закрывал за собой дверь и через пару минут, распаренный от духоты, но вполне успокоенный, выходил наружу, держа в руках паспорт с вложенным в него листком пропуска.

– Борис Николаевич, пройдите в приёмную, – произнёс голос в динамике.

Я не сразу сообразил, что обращение адресовано ко мне – по имени и отчеству меня называли редко. Услужливый старшина, стоявший на входе в комнату с табличкой «Приёмная», спросил:

– Вы Борис Николаевич? Давайте ваш паспорт.

– А я не взял паспорт. У меня только студенческий билет. Я не знал.

– Давайте ваш студенческий. Так. Проходите.

Анатолий Васильевич, среднего роста и возраста мужчина с невыразительным, как у манекена, лицом, встретил меня в большом зале, отделанном деревом, и пригласил сесть за большой стол, накрытый зелёным сукном. То ли он торопился куда-то, то ли так было принято, только он приступил к делу без всяких предисловий:

– Давно вы знаете Питера Реддауэя?

– Нет. Я познакомился с ним позавчера в гостях у моего знакомого.

– А где вы познакомились с Лебедевым Валерием?

– С Лебедевым? Ах, да… У него дома, то есть у его тётки. Мои друзья Соколовы, студенты пединститута имени Ленина, пригласили меня к нему.

– И какое впечатление он на вас произвёл?

– Никакого. Я с ним знаком совсем недавно и видел всего два раза в жизни. По-моему, он помешан на западной музыке. А так человек он добрый.

– Это вы точно подметили: доб-рый, но помешанный. Как вёл себя Реддауэй?

– Держался вполне скромно, если не считать наглых вопросов, с которыми он приставал ко мне.

– О чём он вас спрашивал?

Я подробно рассказал о содержании беседы с англичанином.

– Понятно. Он не предлагал вам продолжить знакомство?

– Нет. Может быть, он не успел, потому что нас прервали.

Анатолий Васильевич задал ещё несколько вопросов о том, как прошла вечеринка и кто как себя вёл на ней, а потом так же неожиданно, как начал, закончил:

– Хорошо. Спасибо. Вы свободны.

– А что же дальше? – пролепетал я.

– Дальше? Ничего. Занимайтесь своим делом. Учитесь.

– И всё?

– Всё. До свидания.

Несколько разочарованный и обескураженный, я вышел на улицу и пошёл пешком в общежитие. Стоило ли из-за такой мелочи меня вызывать, чтобы отпустить через пять минут малосодержательной беседы! А все вокруг в один голос утверждали, что КГБ – чрезвычайно серьезная организация и пустяками не занимается.

Но когда я обо всём доложил Крабу, тот облегчённо вздохнул. Вероятно, он тоже ожидал чего-то экстраординарного от этого вызова, но нисколько, в отличие от меня, не расстроился, а наоборот, обрадовался.

– Иди, гуляй, – отпустил он меня благосклонным мановением руки.

Хотелось думать, что всесильная спецслужба навсегда оставит меня в покое, но я ошибся. Через три года КГБ снова напомнил о себе – правда, уже по иному поводу.

А Питер Реддауэй дал о себе знать позже. Он, как оказалось, и на самом деле являлся сотрудником «Интеллидженс Сервис» и был послан в Москву под прикрытием аспиранта. Обычное дело в разведывательном деле. Эта история имела продолжение: некоторое время спустя центральные газеты сообщили о высылке из страны британского подданного Питера Реддауэя за несовместимую с целями его приезда в СССР деятельность. Ага, выходит, с нами рядом ходят шпионы, но наша доблестная контрразведка не спит. Потом на моём жизненном пути попадалась лишь фамилия этого англичанина, и каждый раз в связи с его деятельностью в качестве сотрудника СИС, то есть британской разведки.

Приметы времени

Сейчас много говорят о шестидесятых как о своеобразном серебряном веке середины двадцатого столетия. Для меня же эти годы прошли вполне буднично в том смысле, что большой разницы с предыдущим периодом я, да и многие мои товарищи по институту, не ощущали. Очевидно, дело заключалось в том, что этот отрезок нашей истории совпал с моим переездом из чернозёмной деревни в столицу, который сам по себе затмил все другие впечатления. Все блага и свободы хрущёвской оттепели я воспринял как само собой разумеющееся, как непременную часть столичного бытия. Я мало знал о страшных тридцатых и о массовых репрессиях, среди моих родственников и знакомых от них никто не пострадал, и я, как обычный молодой человек, большого внимания на эти «детали» истории не обращал. Достаточно было справляться с учебной нагрузкой и трудностями довольно скудного существования. А потом слишком рано у меня возникли проблемы семейной жизни – результат скоротечной и ранней женитьбы.

А жизнь в Москве бурлила, и её бурный поток, конечно же, захватывал и меня. Мы все полюбили песни Галича, который в это время был на пике популярности. Булат Окуджава вошёл в мою жизнь песенкой о голубом шарике, которая сначала показалась мне слишком наивной и малоинтересной. Потом была песня о дежурном по апрелю, о московском троллейбусе, но всей глубины его поэзии и бардовского мастерства я тогда не прочувствовал. Это произошло значительно позже, уже на пенсии, когда пришло время обдумывать и анализировать прошлое.

То же самое можно сказать о Высоцком. Я воспринимал его песни как разновидность полублатного и хулиганского жанра, который всегда был популярен на Руси. Как бы то ни было, но Высоцкий постепенно вытеснил в моём сознании Галича (я не знал, что последний в это время уже имел проблемы с режимом и был на пороге высылки в эмиграцию), и мы активно записывали его «подпольные» песни на свои магнитофонные плёнки. Конечно, я не был меломаном, никакого музыкального воспитания или образования не имел, но музыку всегда любил – в основном популярную, эстрадную. К классической музыке я приобщился уже в более зрелые годы.

В эти годы со своими рассказами появился Жванецкий. Он сразу стал популярным в народе, и мы все буквально охотились за магнитофонными записями с его выступлениями. Вошли в повседневный обиход его словечки и выражения, и в некотором смысле он затмил самого Райкина. Райкин выступал по радио и телевидению и становился официальным классиком юмора и сатиры, в то время как Жванецкого практически никто не видел, а только слышал, и это придавало ему ещё больше популярности. Любая студенческая вечеринка проходила на фоне хриплого голоса Высоцкого или звонкого, дребезжащего и язвительного голоска Жванецкого.

Конечно, мы слышали и читали Евтушенко, Вознесенского, но образцом настоящего поэта я считал (и до сих пор считаю) Маяковского и где-то даже любил его за несравненные гиперболы и метафоры. Несколько раз я был на встречах с поэтами в Политехническом музее, но всё это была скорее дань моде, нежели живой интерес к поэзии или её авторам.

Театр (драматический) я любил, но ходил в него редко. Ситуация изменилась после моей «удачной» женитьбы: дедушка жены, старый актёр, товарищ Утёсова и сподвижник Станиславского и Немировича-Данченко, и дядя супруги были директорами двух ведущих театров, так что двери всех театров были для нас открыты. Впрочем, мы с женой не злоупотребляли возможностями этих людей и ходили в театр не так уж часто.

А чаще я бывал в кино. Популярность этого вида искусства в описываемое время, кажется, достигла апогея. Репертуар московских кинотеатров был довольно разнообразным и интересным. Одна за другой выходили ленты советских режиссёров, они демонстрировались сразу в нескольких кинотеатрах. Время от времени баловали нас и произведениями итальянской, французской и даже американской кинематографии.

Поход в кино был тогда своеобразным праздником. Во-первых, в фойе всегда выступали эстрадные певцы. Под аккомпанемент фортепьяно они исполняли русские романсы или песни советских композиторов. Поэтому публика собиралась на просмотр загодя, за полчасика до начала сеанса, чтобы сходить в буфет (и это во-вторых), купить бутылочку «Рижского» или «Московского» пивка, которые в обычной продаже практически отсутствовали. К пиву брали по бутербродику с копчёной колбаской, с сыром или с копчёной рыбкой. Такое угощение мог позволить себе я со своей стипендией и даже угостить девушку.

Я иду в разведку

За границей половина русских – дураки, а вторая половина – шпионы.

Переложение чеховского афоризма

Думать о будущем трудоустройстве мы начали ещё на пятом курсе, а на шестом занялись этим вплотную. Политика деканата переводческого факультета была такова, что выпускникам предоставлялась полная свобода в выборе будущего места работы. Каждый из нас мог отказаться от предложения деканата и искать себе работу сам.

Наибольшее число заявок было из ГКЭС (Государственный комитет по экономическому сотрудничеству), которому требовались в основном переводчики английского языка в развивающихся странах. Несколько заявок пришло из только что реформированного ТАСС, куда ушли несколько наших выпускников. О том, что свои сети на факультете забрасывали КГБ и ГРУ, мы не знали и в расчёт эти организации не принимали. Один или два человека попали в МИД, но тут, должно быть, сыграли свою роль связи, которыми обладали только москвичи. Часть «французов» и «англичан» ушли на курсы переводчиков ООН. Некоторые выпускники вернулись в родные края и стали преподавать иностранный язык в местных институтах, три моих сокурсника ушли в лингвистическую науку.

Весной 1965 года определилась моя участь. Я согласился выехать по линии ГКЭС на два года в Ирак (истинным заказчиком было Министерство обороны). Оформление шло своим ходом: анкеты, медкомиссия, собеседования. Выезд в страну назначения был намечен на сентябрь.

Однажды в перерыве между лекциями меня пригласили к заместителю декана по кадрам Юдинцеву. С этим человеком за всё время учёбы мне сталкиваться не приходилось, чем занимался этот заместитель декана, для нас всех было загадкой, и вот я зачем-то ему понадобился. Юдинцев, среднего роста, с серебристым «ёжиком» на голове, был лаконичен и непроницаем. Он сделал характерный при затяжке сигареты прищур глаз и спросил, не хочу ли я после окончания института пойти работать в КГБ. Не скажу, что такое предложение пришлось мне по душе. КГБ представлялся мне неким тамплиерским орденом, мрачным и таинственным, из которого, войдя один раз, уже никогда не выйдешь. Кроме того, у меня уже было предложение от Министерства обороны поехать на два-три года переводчиком в Ирак для оказания арабам военно-технической помощи. Поездка сулила восточную экзотику и неплохой по тем временам заработок, на который можно было построить кооперативную квартиру для молодой семьи. Оформление в Ирак шло полным ходом через ГКЭС, располагавшийся рядом с театром имени Моссовета, и менять воробья в руке на какого-то журавля в небе резона не было.

– А что за работа предстоит в КГБ? – поинтересовался я.

– Работа интересная – с языком и с людьми, – пояснил Юдинцев.

Хорош ответ: с людьми и языком! Как будто я, будущий переводчик иняза, готовился к работе с птицами или млекопитающими! Я задумался и спросил, как же быть с поездкой в Ирак. Юдинцев успокоил, что это не моя забота, всё будет улажено без меня. Я попросил дать время на размышление – нужно было посоветоваться с женой. Тесть высказал предположение, что на меня положила глаз разведка. Я не страдал от завышенной самооценки и полагал, что для работы в разведке необходимо обладать необыкновенными качествами, которые у меня наверняка отсутствовали.

Опять, как три года назад в случае с Питером Реддауэем, я получил номер телефона, начинавшийся с магического цифрового сочетания «224», позвонил по нему и получил приглашение на уже знакомый мне Кузнецкий мост, 26.

...Окна просторного кабинета выходили на площадь Дзержинского, и когда я вошёл, его хозяин, заложа руки за спину, стоял у окна и молча смотрел вниз. Молчал и я, остановившись у дверей. Наконец молчание кончилось, начальник управления Михаил Степанович Цымбал повернулся ко мне лицом и пригласил сесть за приставной столик, а сам устроился в кресле напротив. Это был невысокий дородный мужчина лет пятидесяти пяти с непроницаемым лицом и вальяжными манерами. Он начал меня спрашивать, я что-то отвечал, потом он говорил о сложности и ответственности предстоящей работы, а я внимательно слушал. Если бы меня сразу после беседы спросили, о чём шла речь, я бы затруднился с ответом. Я даже не понял, в каком же подразделении мне придётся работать и чем заниматься. Спрашивать об этом было не принято.

Я уже думал, что нескончаемым собеседованиям пришёл конец, когда Юдинцев мне напомнил, что перед тем, как окончательно рассчитаться с институтом и пробежаться с обходным листом по коридорам, нужно было получить рекомендацию комитета ВЛКСМ. Это, конечно, уже была формальность, и по поводу того, что здесь могут встретиться подводные камни, я ничуть не переживал.

На заседание всеинститутского комитета комсомола меня привёл Генка Анчифоров, секретарь курсовой организации. Он оставил меня сидеть в предбаннике, а сам зашёл, чтобы узнать, когда будет слушаться наш вопрос. Ждать пришлось недолго, Генкина голова высунулась в проём двери и кивком пригласила войти. Народу сидело человек пятнадцать. Анчифорову дали слово, и он начал зачитывать мою характеристику. Перечислив все положительные качества комсомольца Григорьева, он приблизился к основному месту, и я слегка насторожился. И недаром.

– Комсомолец Григорьев, – громко чеканя слова, читал Генка, – рекомендуется для работы в органах госбезопасности.

Я чуть не упал со стула. Мне столько говорили о конспирации, меня так строго предупреждали о том, чтобы о предстоящей работе никто, кроме жены, не знал, что я был готов накинуться на нашего комсомольского вожака, заткнуть ему рот и… Все дружно, как ни в чём не бывало, подняли руки, и нас с Генкой выпустили наружу. Не обменявшись ни словом, мы разошлись с ним в разные стороны и больше никогда не встречались.

Это был первый прокол в хрупкой оболочке конспирации, так старательно воздвигаемой вокруг кандидатов в разведчики. Потом таких проколов будет больше, и я уже привыкну и буду относиться к ним философски.

…Хмурым августовским утром нас собрали в одном из дворов служебного квартала в Варсонофьевском переулке и на автобусе через всю Москву повезли по шоссе Энтузиастов за город. Проехав Балашиху, мы скоро остановились у массивных железных ворот, выкрашенных в зелёную краску. Ворота заскрипели, распахнулись, и автобус въехал на территорию знаменитой 101-й школы КГБ, основанной в 1941 году для подготовки разведчиков-диверсантов, а со временем ставшей основной кузницей кадров для ПГУ (Первого главного управления), или внешней разведки КГБ.

Начиналась новая жизнь, полная новых впечатлений и приключений, о которой я уже рассказал в книгах «Скандинавия с чёрного хода» и «Повседневная жизнь советского разведчика».

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных