Ср, 14 Апреля, 2021
Липецк: +18° $ 77.51 92.07

Галина Солонова. Сквозь лихие годы

23.01.2021 16:31:27
Галина Солонова. Сквозь лихие годы

Рассказы

Карюта

– О-о-о! Леник, никак свою невесту привел мне показать? – встретила нас бабушка Карюта, которая бесстрашно рвала голыми руками пышную крапиву вдоль старой деревянной изгороди.

– Не жжет крапива руки? – спросила я, невольно сжимая свои кулаки.

– Где ты видишь руки, девонька? Вот эти, – старушка раскрыла ладони, – уже да-а-авно стали граблями.

Мой взгляд скользнул по щупленькой фигуре с головы до ног и остановился на босых ступнях, которые, по-видимому, летом не знали никакой обувки.

– А ты, видать, из городских? – просверлила меня бабушка острым взглядом карих глаз. – Пошли в хату.

Карюта подхватила охапку крапивы и поспешила к низенькой покосившейся двери. Перешагнув порог, мы оказались в сенцах с земляным полом. Бабушка повернула направо, откуда слышалось бодрое хрюканье, а потом и восторженное повизгивание поросенка, получившего порцию нарубленной крапивы.

У стены стоял четырехгранный памятник из металла с пятиконечной звездой. Рядом – гроб с крышкой, обтянутый красным ситцем, и венок из восковых цветов. Я в изумлении замерла и недоуменно посмотрела на подошедшую Карюту.

– Не пужайся, девонька. Мое это хозяйство. Сыновья Витюша да Славуня просьбу мою исполнили. Хочу знать, в чем и под чем буду лежать. А-а! – с каким-то озорным весельем произнесла она, – три года стоят, а я живу себе да живу! Восемьдесят второй годок уже разменяла. Ну, что же мы? Леник, открывай дверь в хату, а то у меня руки грязные.

Хата состояла из одной комнаты: тут тебе и побеленная русская печка, и сундук, и кровать с высокой периной, двумя пышными подушками. Покрывало на постели, накидки на подушках – да все вязано вручную крючком, и все белоснежное, под стать печи.

– Разувайтесь: я вчерась пол выскоблила голиком, – приказала хозяйка и окунула ноги в таз с водой, стоявший у двери. – К столу проходите.

Мы прошли по полосатой домотканой дорожке, сели на деревянные самодельные, с отверстием в центре, табуретки, тоже выскобленные добела. Покрытый белой вязаной скатертью стол стоял у стены между двумя окнами.

– Ну-ка, милая, откинь занавеску с окна, там клееночка припрятана. Стели ее поверх скатерки, – обратилась ко мне бабушка.

Между тем она вымыла руки под рукомойником, что висел недалеко от небольшого кухонного столика, порезала сало, вытащила из печи сваренный в мундире картофель. Вместе с огурцами и зеленым луком все выложила в широкую алюминиевую чашку. Рядом на стол поставила солонку, миску со свежими чисто вымытыми сырыми яйцами и ломтиками свойского хлеба.

– Закуска готова. А ты, внучок, шкалик не забыл принести для бабки?

– Как можно, бабуль? Конечно, принес, – доставая из сумки четвертинку «Московской», успокоил Алексей. – И твои любимые пряники.

– Наливай.

Бабушка Карюта посмотрела на образа, украшенные вышитым рушником, перекрестилась:

– Прости, Господи, душу мою грешную… – С поднятой рюмкой в руке она взглянула на портрет, что висел над столом. – Пусть земля тебе будет пухом, мой любимый Буденный, – вздохнув, сказала бабушка и одним глотком выпила.

Она открыла небольшую коробочку, вынула из нее щепотку табаку и вместо закуски шумно занюхала выпитое, дважды чихнула в белоснежный передник, который успела надеть, войдя в хату.

– Эх, хорош табачок, крепкий. Недаром наши деревенские мужики приходють за ним ко мне. Вижу, и нонче урожай будет богатый. А вы, – спохватилась бабушка, – ешьте, ребятки. От деревенской еды никому еще плохо не было.

Я внимательно рассматривала портрет. На меня смотрел бравый солдат с усами в военном кителе.

– Почему Буденный? – полюбопытствовала я.

– А ты что, разве не видишь, что мой Петруша похож на него? Воевал в Первую мировую, без ноги вернулся. Идейный был, коммунист, лихой, напористый. Отбил у Яшечки, за которого замуж собиралась. А как любил Петруша меня! – Глаза бабушки загорелись, щеки зарумянились. – За мои карие глаза Карютой ласково называл. Так и люди стали кликать. Поди уж и забыли, что Анной Степановной когда-то звали. – От воспоминаний будто на десять лет моложе стала бабушка. – И я от его ласки да любви без ума была. Свой наряд свадебный в сундуке до сих пор храню. Жизнь тяжелую прожили: семерых детей поднимали на ноги, в колхозе работали от зари до зари, а любовь силы давала. – Взгляд ее карих глаз опять потух. – Двадцать пять годков я уже без своего Буденного.

Бабушка Карюта тяжело вздохнула, подняла голову и сосредоточила страдальческий взгляд на другом портрете, что висел рядом с портретом мужа. Две одинокие слезинки, как две росинки, выкатились из ее карих глаз.

– Наливай, Леник, еще стопку, – подставляя рюмку, сказала хозяйка. – Родимого сыночка помяну, что погиб смертью храбрых в сорок четвертом в Прибалтике.

Отхлебнув глоток из наполненной рюмки, Карюта отщипнула от ломтя хлеба маленький кусочек и медленно стала жевать, не отрывая взгляда от портрета сына. Ее карие глаза увлажнились, стали еще темнее.

– Это старший мой – Ляксандр. К началу войны ему было всего семнадцать годков. На фронт не взяли, так он в партизаны ушел. Это потом его призвали в Красную Армию. Ох, и досталось же мне за Санечку от немецких прихвостней – двух полицаев! К стенке ставили, обстреливали вокруг моей тощей фигуры. А я вся съеживалась, ни слова, ни слезинки не проронила, только глазами, как раскаленными углями, их обжигала. В живых оставили, но потом шомполами били, до крови исполосовали.

Бабушка притихла, долго смотрела в окно. Ее морщинки на лице подрагивали, губы сжались в ниточку, глаза часто моргали.

– В конце сорок пятого, – вернулась она к рассказу, – пришла мне посылка из Прибалтики с наградами и письмом, в котором писали о подвиге моего Сашуни. А к двадцатилетию Победы прислали школьники приглашение. Надела на грудь три сыновы мядали да орден Красной Звезды и поехала в Каунас, добралась до деревни Речица. Почет и уважение оказывали мне в поезде и в школе, где хранили память о моем сыночке. Постояла у братской могилы, прочитала его хвамилию в общем списке погибших наших солдатиков, поплакала вволю. Землицы, на какой погиб сынок, в кулечке привезла домой, хранила у образов. А как умер мой Петруша, на его могилочку тую земельку высыпала.

Карюта молчала, сосредоточенно думала о своем. Даже вздохом мы боялись прервать ее молчание.

– А ты, Леник, – неожиданно спохватилась бабушка, – передай своему папане, чтоб заглянул в хату через недельку с утречка. Пора и мне на вечный покой. Вот только грядки с табаком дополю. Буденный мой, небось, уже давно заждался. Не забудь, внучок, две рюмки и четвертку «Московской» оставить на могилке: выпьем с Петрушей за встречу на том свете…

Хоронили Карюту всей деревней, с почестями. Вспоминали ее чистое сердце, то, как стойко войну пережила, как трудилась без устали, была бесхитростной, терпеливой и неустрашимой, будто солдат.

Много лет прошло с той встречи с бабушкой Карютой, а я нет-нет да и вспомню ту удивительную деревенскую труженицу.

ОБЕРЕГ

                                  Памяти отца

– Настя, не препятствуй сыну. Пусть идет ко мне в отряд. У нас хоть под каким-то присмотром будет. А то, не ровен час, раз не попал по малолетству в действующую армию, может убежать на фронт, – говорил сестре Федор Николаевич – командир партизанского отряда, который только-только формировался.

Анастасия Николаевна, опершись спиной о стену слушала, вытирая краем фартука то и дело набегавшие слезы.

Страшно было ей отпускать от себя своего Алешеньку, которому недавно исполнилось семнадцать лет. Один-единственный был он у нее, выстраданный и долгожданный. Не сразу Господь наградил их с Василием сыночком – пять долгих лет ждали… В июне сорок первого всех взрослых мужчин призвали в армию. Алеша пришел на призывной пункт вместе с отцом, но его не взяли…

Анастасия тяжело вздохнула и, соглашаясь с братом, покивала головой.

– Так, может, Федя, и я пригожусь в твоем отряде?

– Нет, сестра, ты нужна будешь здесь, в Дрогобуже. И для тебя дело сыщется… Готовь к отправке сына: вечером зайду за ним.

Анастасия Николаевна, постояв немного в раздумье, подошла к старому сундуку, который получила от родителей в качестве приданого, и достала белую, из тонкого льняного полотна сорочку, что любовно шила и вышивала своими руками втайне от сына. Ее она хотела подарить Алеше на восемнадцатилетие. Развернув рубашку на сундуке, аккуратно разгладила руками каждую складочку. Сняла с шеи медный крестик, завернула его в лоскуток, оставшийся от шитья, вложила в нагрудный карман, что слева, и плотно зашила. Рубашку сворачивала медленно, аккуратно, накладывала на нее свои ладони, будто старалась оставить в ней тепло своего сердца. Анастасия Николаевна зашла в спальню, где висела скрытая от посторонних глаз небольшая икона Божией Матери. Перед ней она встала на колени, прижала к груди драгоценный сверток и тихо зашептала молитву…

Невысокого роста, худощавый, но жилистый, еще очень похожий на мальчишку, которому охота погонять по полю футбольный мяч, Алеша стоял напротив матери с широко раскрытыми серыми глазами и внимательно слушал ее наставления.

– Сынок, война – это великое горе, страх, слезы, смерть. Трусом не будь, за чужими спинами не отсиживайся, но и под пули без толку не лезь. – Мать посмотрела в глаза своего сыночка, помолчала. Наконец она опять заговорила: – Знаю, ты комсомолец: крест на себя не наденешь. Но ради меня прошу тебя принять вот эту сорочку, в которую я вшила свой медный крестик. Эта сорочка и есть твой оберег. При необходимости надевай ее или носи всегда с собой…

Открылась входная дверь, на пороге появился Федор Николаевич. Присев на дорожку на самодельные табуреты, с невыразимой печалью, молча посмотрели друг на друга…

– Пора, – тихо сказал Федор Николаевич.

Женщина долго провожала взглядом дорогих ей людей, крестила, прося силы небесные защитить их от беды и лиха. А вдали уже слышалась артиллерийская канонада…

В конце июля-начале августа 1941 Смоленск был захвачен германскими войсками. В лесах Смоленщины формировались немногочисленные, разрозненные партизанские отряды. В один из таких отрядов и привел Федор Николаевич своего племянника.

Алешу определили в разведгруппу, которой руководил бывший секретарь городского комитета комсомола Сергей. В начале августа Алексею и Андрею, который был на шесть лет старше, под видом беженцев, отставших от своего поезда, было поручено пробраться на Смоленскую железнодорожную станцию и понаблюдать за прибывающими эшелонами и их охраной.

Собираясь в дорогу, Алеша вынул из своей холщовой котомки сорочку, развернул ее, залюбовался красотой вышитых узоров; представил, как здорово он выглядел бы на молодежной вечеринке и как завороженно на него глядела бы та, чей образ уже поселился в его юном сердце. Жалко было надевать такую красоту под латаную замызганную косоворотку, но сын помнил наказ матери.

Подходили к концу третьи сутки, что провели разведчики на станции. Словно заправскому актеру при встрече с немецким патрулем Алеше несколько раз пришлось пускать слезы, размазывая их по грязным щекам. Зато все просмотрено, все просчитано, все зафиксировано в памяти. На одном из товарных вагонов, который стоял на запасном пути, он заметил листок с немецким текстом, отпечатанным на машинке. Алеша мгновенно его сорвал и спрятал за пазуху.

Возвращаться в партизанский отряд ребята решили более коротким путем: широким лугом, через который проходила укатанная дорога, мимо небольшого озера. А дальше болотце и лес. Трава вдоль дороги высокая. Где пригнувшись, где ползком продвигались к озеру. Дело шло к вечеру. Устали, решили передохнуть. Улегшись навзничь, Алеша устремил взгляд в голубую бездну, по которой медленно плыли причудливой формы облака. Вспомнились дом, мать, отец, рыбалка всей семьей в самом начале июня на этом самом озере… Над головой зажужжала пчела, влекомая терпким запахом лечебных трав. Вот зверобой – от девяноста девяти болезней, а вот – клевер луговой склонил свою красную головку. Его настой бабушка пила от головной боли…

– Что за бумажку ты сорвал с вагона? – встрепенувшись, неожиданно спросил Андрей.

Алеша сунул руку за пазуху. Он поднес ближе к глазам влажный, пропитанный потом, измятый листок и, использовав все свои познания в немецком языке (не зря учительница Эльза Карловна хвалила его), шепотом, запинаясь, перевел: «Немецкий солдат! Нам стыдно, всему миру стыдно, что умную немецкую нацию обманули, одурачили бандит Гитлер и его бандитская клика. Вас послали убивать чужих матерей и отцов, чужих сестер и братьев, убивать чужих жен, чужих детей! Вас послали разрушать города, жечь деревни. И вы это делаете. Но ведь у вас тоже есть отцы, матери, есть сестры, есть жены и дети. Зачем вы пришли к нам? Что вы здесь забыли? Ведь за моря нашей крови придется отвечать! Это голос разума! Задумайся, немецкий солдат!»

– Федор Николаевич три дня назад говорил, что нужно будет устанавливать связь с подпольем. Значит, оно уже действует, – едва слышно произнес Андрей.

Неожиданно легкий ветерок донес дым от костра и запах жареного мяса. Чуть подняв головы над травой, ребята начали всматриваться в сторону озера. Подползли поближе. Перед глазами открылась совсем мирная картина: между тремя кустами орешника тлел костер, над которым на вертеле красовался недавно освежеванный барашек. Два молодых немецких паренька периодически поворачивали барашка, поливали его водой, время от времени подбрасывали под него угольки из второго, рядом тлеющего костерка. Метрах в тридцати на берегу озера в нательных рубашках сидели еще два немца.

Разведчикам проползти бы мимо незамеченными, но оторвать глаз от барашка было выше их сил: под ложечкой сосало, припасенный ломоть хлеба был съеден еще вчера вечером. Дерзкая мысль мгновенно пришла в голову обоим. Они притаились и стали выжидать.

Минут через пятнадцать у немцев закончилась вода, они взяли котелки и пошли к озеру. Немного повременив, Алеша с Андреем быстро по-пластунски подползли к костру, сняли барашка с двух врытых в землю кольев, ползком потащили добычу. Едва скрылись за ближайший куст, вернулся молодой немец, почему-то один. Заметив пропажу, растерялся, направился к кустам.

Алеша высунул из-под ветки голову, тихо, но строго по-немецки произнес:

– Хальт! Штиль!

Взгляды молодых людей – русского и немца, встретились. Недоумение немецкого паренька сменилось страхом, затем ужасом. Не в силах произнести ни звука, он быстро побежал назад к озеру. За это время Андрей успел освободить тушку барашка от металлического шампура и вскинул добычу на спину.

Раздались немецкие крики, автоматная очередь. Барашек на Алешиной спине не казался тяжелым. Андрей бежал следом, всячески пытаясь отвлечь немцев. Через болото проскочили по кочкам, знакомым только им. Стрельба немецких автоматов стихла. У края леса разведчиков поджидал партизанский патруль.

Разделывая трофейную тушку, извлекли из нее шесть пуль…

– В рубашке ты родился, – говорили Алеше утром.

– «Точнее в сорочке», – с улыбкой подумал он.

Через всю войну пронес он подаренный матерью оберег. Смерть не раз ходила за ним попятам, но в итоге обошла стороной. Алексей часто вспоминал тот глубокий взор матери, когда она вручила ему сверток, отправляя в партизанский отряд.

Когда закончилась война, Алексею было неполных двадцать два года. Ему предстояло прожить еще тридцать пять лет трудной, но мирной жизни.

____________________________________

Впервые в «Петровском мосте». Г. Солонова – автор семи сборников рассказов.

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных