Пт, 17 Сентября, 2021
Липецк: +29° $ 73.97 86.63
Пт, 17 Сентября, 2021
Липецк: +29° $ 73.97 86.63
Пт, 17 Сентября, 2021

Геннадий Гилевский. Два рассказа о войне

13.04.2021 07:52:39

Рассказ первый. Орёл, 1941 г.

Для нас, мальчишек одиннадцати-двенадцати лет, лето наступало уже в начале мая, когда дни становились теплыми, вечера долгими, а учебный год во всю прыть двигался к финишной черте, передавая эстафету экзаменам и долгожданным каникулам.

На чердаке нашего дома был штаб, устроенный почти как в фильме «Тимур и его команда». Картина вышла в прошлом году, и каждый пионер посмотрел его раз пять в кинотеатре «Молот», Клубе железнодорожников или на летней площадке. Дом был каменный, двухэтажный, и с чердака была видна вся правая часть «рабочего городка». Обычно после школы ребята с нашего двора и соседней улицы прибегали сюда, захватив с собой краюшки черного хлеба, посыпанные солью, – обсудить неотложные дела нашего поселка и отчитаться за личные и командные поручения. Главным делом было натаскать воды, напилить дров, иногда прочесть книги одиноким старушкам, а ещё поддерживать чистоту во дворе, помогать соседям и всем, кому могла понадобиться наша помощь.

Бывало, с началом каникул мы отпрашивались у родителей и собирались по вечерам читать с фонариком страшные истории. Или договаривались между собой: «Давайте всю ночь не спать!» и при дрожащем свете одинокой свечи по очереди сочиняли небылицы. На рассвете выбирались на крыльцо встречать первые лучи солнца и расходились по домам. Наскоро умяв вареную картофелину или кусок хлеба с молоком, каждый нырял в кровать и, едва коснувшись щекой подушки, тонул в океане сновидений.

Однажды мне приснился пожар. Горел дом соседей, я слышал треск, видел дым, искры и языки пламени, вырывающиеся из окон и щелей обшивки дома. Проснувшись, я был поражен тем, что увидел, ведь раньше мне никогда не доводилось бывать на пожаре, а все происходило как вживую. Я побежал на кухню:

– Мама, скажи, соседи сгорели?

– Нет, что ты выдумываешь?!

– Да мне только что приснилось!

А через несколько дней соседка громко барабанила в двери всех квартир общего коридора и что-то кричала. Мать быстро оделась и пошла к колонке, мы с Лёвкой побежали за ней. На площадке вокруг столба с громкоговорителем стояли жители поселка. По тревожно-размеренному голосу диктора и напряженным лицам людей было понятно, что случилось что-то страшное.

Война! О ней мы знали только из фильмов про Чапая и трактористов с песнями «Броня крепка» и «Три танкиста, три веселых друга». Как-то мы услышали из разговора взрослых, что эта война закончится так же быстро, как финская, и немцев победим легко, просто закидаем шапками. Так во дворе появилась новая игра – несколько дней мы сражались на улице, кидаясь друг в друга разными головными уборами. В ход шли кепки, панамки, тюбетейки, но если удавалось тайком вытащить из гардероба зимнюю шапку, удар получался самым крепким.

Через месяц начались бомбежки. Вначале нас не пугала воздушная тревога, и мы были главными зрителями «театра военных действий», с детским любопытством следя за событиями, разворачивавшимися в ночном небе. Было интересно наблюдать, как «наши» прожектора нащупывали и высвечивали вражеские самолеты, вели их по темному небу, а зенитные орудия стреляли по ним. Сколько было радости, если удавалось подбить немецкий самолет и он уходил, горя и воя, в штопор. Дальше грохот взрыва, черный дым, ура!!!

Налеты немецких бомбардировщиков были нацелены на аэродром, железнодорожный вокзал и другие стратегические объекты. Крепко доставалось и жилым кварталам, расположенным по соседству. Чтобы взрывной волной не выбило стекла домов, хозяйки срочно заклеили их полосками бумаги. В городском саду под липами было наскоро выкопано бомбо- убежище, но места для всех не хватало. Жители ближайших домишек прятались и пережидали бомбежки в каменном подвале большого дома, где среди прочих располагалась и наша квартира. Раньше этот дом был частью старинного монастыря, здесь мы были надежно защищены. Наутро люди выходили с опаской, не зная, уцелело ли их жилище.

Как-то я шел вдоль реки, возвращаясь из деревни, куда меня мать отправила за подсолнечным маслом, и вдруг неожиданно начался дневной налет. Провожая взглядом тяжелый бомбардировщик, летевший, гудя, в сторону моста, я увидел, как от него отделились две бомбы и с жутким воем стали стремительно падать вниз. Вжавшись в ямку и закрыв голову руками, я ощутил, как вздрогнула земля, услышал, как громыхнули взрывы и засвистели осколки. Подняв голову, увидел, что мост остался цел. Но бомбы попали в жилой поселок и разрушили несколько домов. Подбежав ближе, среди развалин я впервые увидел убитого человека. Он лежал ничком среди обломков. Рядом горько плакала женщина.

...Было тепло, стоял конец августа. Мальчишки из соседних частных домов собирались группой по пять-шесть человек и гнали пасти коров на луг. Однажды Серега обнаружил за кустом большущую бомбу, торчащую из откоса. Ребята обрадовались, хотели ее вытащить из земли, но она там крепко засела. Даже раскачать не удалось. Витька уселся на нее верхом, бомба была теплая, за день нагрелась на солнце. Гришка вытащил из кармана мел и стал писать ругательные слова на крыльях стабилизатора. Все загалдели, каждый тоже хотел что-нибудь добавить или нарисовать. Примерно неделю мы продолжали в том же духе, но однажды вечером, возвращаясь домой, уговорились, что завтра обязательно раскрутим ее и достанем порох.

Мы с приятелями уже несколько раз находили мины и, аккуратно открутив головку, доставали черные «макароны» пороха. Если один конец прижать к земле ботинком, а второй поджечь, то макаронина стрелой улетала вперед. Так соревновались между собой, у кого полетит дальше.

Следующее утро было пасмурным, ночью прошел дождь. Ребята выгнали со дворов скотину, и мы, зевая, отправились на место. Бомба чернела в траве, мокрая и холодная. Все сразу кинулись к ней. Гришка и Витька стали откручивать взрыватель, но он не поддавался. Они вытащили молотки и решили сбить окалину, колотя по корпусу и крыльям.

Я сказал:

– Погодите, надо отвести коров, – и взяв хворостину, погнал их на другой конец луга.

До сих пор не знаю, что толкнуло меня на это. Не успел я пересечь и половину пути, как волна спрессованного воздуха сбила меня с ног, а из ушей потекло что-то теплое. Посмотрел назад – ни бомбы, ни товарищей не было...

Наши войска отчаянно сражались под Брянском. Началась эвакуация. Жители, кто как мог, разъезжались по деревням или другим городам. Мать тоже сказала, что достала билеты в Пензу на пятое октября, и мы стали собирать вещи в узлы.

А третьего октября по мосту через Оку ехали вражеские танки. На улицах появились немцы. Они были в зеленых шинелях и куртках, на черных мотоциклах. Весело переговариваясь между собой на своем языке, стали высматривать, где им поселиться. Офицеры выбирали добротные дома, четверо разместились в нашей квартире. Они заняли две большие комнаты, выбросив ненужные вещи, а нас вытеснили в маленькую комнатушку, раньше служившую кладовкой.

Никто не ожидал их прихода, ведь фронт был в стороне. Наши, спешно уходя из города, взорвали зернохранилище, чтобы запасы хлеба не достались врагу. Помню, как жители оккупированного Орла долго ходили на элеватор, пытаясь из-под горелого слоя добыть более-менее пригодное для еды зерно. Магазины были разграблены.

Тюрьму тоже взорвали и затопили. Мать побежала туда, а мне строго-настрого велела оставаться дома. Два года назад она добилась перевода отца из Красноярска в Орел. После того как в тридцать седьмом его взяли как врага народа, по вечерам мать раскладывала на столе листки бумаги, и мы с братом Левкой под ее диктовку писали письма о том, какой наш папа хороший человек и арестован по ошибке. Конверты подписывали и отправляли товарищу Сталину, товарищу Молотову, товарищу Калинину, товарищу Ворошилову… Мама ездила в Красноярск, добилась пересмотра дела и перевода отца в Орел. Но обвинение не сняли…

Я втайне от матери все-таки побежал искать отца. В тюрьме стояла вода и тяжкий воздух, лежали тела незнакомых людей. Я заглядывал во все углы, но его нигде не было. Вечером вернулся домой. Мать сразу поняла, где я был, как я ни отпирался. По запаху, пропитавшему мою одежду.

Через несколько дней немцы стали устанавливать свои порядки. В клубе железнодорожников устроили комендатуру, расклеили прокламации, обещая счастливую жизнь полицаям и людям, которые пожелают работать на Германию. Назначили награду за выдачу евреев и коммунистов. Организовали перепись населения и установили комендантский час.

Немцы, жившие в нашей квартире, были веселые и вели себя как хозяева. Один немецкий военный с круглым лицом подарил моей сестре Светлане шоколадку. По вечерам они собирались большой компанией, заводили наш граммофон, играли в карты, горланили песни. Их мотоциклы, накрытые чехлами, стояли во дворе, а аккумуляторы хранились в чуланчике под лестницей.

Каждый раз, когда я заходил в дом, мои глаза всегда останавливались на полках чулана, где стояли эти штуковины. Как-то раз я решил проверить их действие. Нашел в немецком мешочке с инструментами проводок, лампочку на шесть вольт и подсоединил к одному аккумулятору. Лампочка загорелась. Здорово! Я перетащил аккумулятор в нашу комнату и установил над кроватью. Теперь я снова мог читать по ночам книжки! Мать стала бранить меня, но я сказал, что немец мне разрешил, ничего страшного.

У нас дома была фарфоровая фигурка Чарли Чаплина. На мой взгляд, Чаплин и Гитлер были очень похожи, одинаковые усы! Я раньше видел Гитлера в журнале «Крокодил». Вот как-то я взял эту фигурку и зашел в большую комнату. Тыча пальцем в лицо комика, показал молодому немцу: «Гитлер! Фюрер!» Он засмеялся, но другой немец постарше заорал: «Ю-юдэ-э!», кинулся ловить меня, отнял фигурку и с размаху разбил ее о стену.

Наступили холода. Жить стало тяжело, не хватало еды. Нашей главной заботой стало найти дрова для обогрева и добыть пропитание. С этого времени чувство голода стало постоянным.

Мать ходила по деревням выменивать вещи на продукты. Я как старший – уже тринадцать лет – тоже ходил с ней и при удачном обмене помогал нести мешок. Помню, стучались во все избы, но не каждая хозяйка открывала. Если впускали в сенцы, мать торопливо развязывала замерзшими пальцами узелок с одеждой и мелкими вещицами, раскладывая их на платке. Сельские женщины неохотно шли на обмен – своих детей кормить было нужно, ведь немцы уже прошли по деревням и отобрали всю скотину. Но все-таки можно было найти картошку, свеклу или крупу.

Иногда немного съестного можно было раздобыть на скотобойне. Там немецкие мясники разделывали туши коров, а внутренности выбрасывали. Люди, кто успел, растаскивали кишки по домам, мыли и варили бульон для похлебки или каши. Потом фрицы решили установить порядок и стали выдавать в одни руки по небольшому куску требухи. Жители окрестных домов выстраивались в длинную очередь. Один немец-раздатчик педантично соблюдал правило и аккуратно отдавал каждому установленную порцию. Другой был толстый, с красной мордой, он разбрасывал с крыльца куски разной величины прямо на землю, как собакам. Кричал «руссиш швайнэ» и хохотал, когда голодные люди бросались подбирать его подачки.

К новому году стало совсем туго. В деревнях заканчивались припасы, каждый раз нужно было идти все дальше и дальше. У нас почти ничего не осталось на обмен, мать до последнего старалась сберечь несколько предметов в память об отце, но вскоре пришлось расстаться и с ними. У одной бабы из богатого дома загорелся глаз на отцовский серебряный портсигар. Она насыпала кулек пшена и дала немного смальца со шкварками. Мать вскинула на неё глаза:

– Мало за такую вещь!

– Бери что дают! – грубо отрезала она и выпроводила нас на крыльцо.

Мать закричала не своим голосом и стала стучать в дверь. Тетка выглянула на две секунды, сунула мне в руки какой-то увесистый сверток и закрыла дверь на задвижку. Я обрадовался, развернул. Там оказалась миска квашеной капусты. Мать в исступлении стала колотиться о косяк, но никто не открывал. Смеркалось, и нам ничего не осталось, как отправиться восвояси.

Рассказ второй. Лагерь, 1942-1943 гг.

Зима установилась снежная и морозная. Лютые холода помогали воевать нашим войскам, и немецкие солдаты мёрзли с непривычки, их одежда не больно подходила для нашего климата. Но в тылу было наоборот – фрицы крепко обосновались на оккупированных территориях, а холод и голод терпели жители городов. Не сумев взять Москву, немцы поняли, что завязли в России надолго, и отношение к местному населению резко изменилось. Вешали саботажников, охотились за подпольщиками, искали партизан.

Ещё осенью мы с ребятами как-то устроили «проверку» большой немецкой машины, крытой брезентом. Эти машины стояли вдоль липовой аллеи рабочего городка, там без особого присмотра лежали солдатские ранцы, где можно было найти печенье или шоколад, и мы иногда туда заглядывали.

И вот я снова залез в машину и стал выискивать съестное, отбрасывая меховые крышки немецких сумок. Вдруг услышал, как Славка, стоявший снизу, сдавленно крикнул: «Вассер!» Я кинулся прочь из машины и выпрыгнул прямо на большущего немца. Он схватил меня за шиворот и потащил в комендатуру. Другой фриц выкручивал руки Славке. В немецком штабе нас долго допрашивали, били кнутом и ногами.

Очнулся я от холода в каком-то огромном разбитом цеху. Вокруг было человек семьдесят кое-как расположившихся на полу парней и мужчин. Среди них было несколько знакомых ребят – Сашка Гребень, двоюродные братья Юрка и Колька. Славка тоже был здесь.

На следующий день утром в цех пришли немцы. Построили всех в одну шеренгу и через переводчика долго говорили о том, что мы нарушители, не уважающие немецкий режим, и что за это полагается. После чашки баланды и куска хлеба с опилками нас под конвоем повели на работу. Раздали лопаты. Снегом замело всё настолько, что дорог совсем не было видно. Нужно было отваливать снег в стороны, забрасывая его всё выше и выше. Вечером после скудного ужина валились спать как подкошенные. Работали тяжело, и бежать было невозможно.

Когда зима закончилась, нас стали гонять на земляные работы. Потом нашу группу погрузили в телячий вагон и куда-то повезли, мы думали, что в Германию. Но остановка была в Гомеле. Там нас поселили в барак и стали водить на разбор разрушенных зданий.

Как-то ночью я проснулся и услышал, как шепчутся Сашка со Славкой. Они были на два года старше меня и Юрки с Колькой. Из отрывочных фраз я понял, что они собираются бежать!

Наутро я потихоньку рассказал об этом своим товарищам, и мы стали украдкой следить за старшими. И как только заметили, как те, подмигнув друг другу, улучили момент и скрылись за разрушенной стеной, мы тоже быстро кинулись вслед за ними. Двигались короткими перебежками, прячась за развалинами. Уходили, петляя, всё дальше и дальше, но вдруг услышали собачий лай. Охранники с овчар-кой, рвавшейся с поводка, бежали быстрее нашего.

Нас схватили. Привели обратно в лагерь, посадили в сарай под замок. Вечером, когда все вернулись с работы, людей построили во дворе. А нашу пятерку вывели, привязали к скамейкам, назначили по пятьдесят и двадцать пять ударов. Устроили показательную порку. Потом, когда Колька потерял сознание, сократили количество плетей старшим до двадцати пяти, а нам до пятнадцати. На следующий день никаких поблажек, опять погнали на работу.

Дни сливались в сплошную череду. Завтрак, работа, ужин, вечерние собрания с докладом заместителя начальника лагеря о достижениях немецкой армии. Некоторое разно- образие вносили переезды на поезде. Летом нас забросили в Бобруйск. Там был большой лагерь за колючей проволокой. Стояло несколько бараков, казарма и кухня.

Нас делили на группы по пятьдесят человек и конвоировали к тому или другому особняку или дому, внутри которого из вещей уже ничего не осталось. Немцы всё стоящее собирали и отправляли в Германию. Мы выво-зили мусор, разбирали паркет, печи, камины, аккуратно отделяя каждую плиточку. Однажды в одном из домов, когда мы разбирали большую печь, из-под кафельной плитки посыпались желтые кругляши и звонко застучали по паркету. Мы все бросились их подбирать и рассматривать. На монетах было написано: 10 рублей 1898 года, а на обратной стороне отчеканен профиль самодержца Николая II. «Царские червонцы!» – выдохнул Славка. «Червонцы! Червонцы!» – как эхо разнеслось по всему дому. Тут же прибежал надзиратель, за ним охранники. Обыскав нас, они отобрали все до единой монетки.

В лагере было человек триста. Кроме нас, подростков, здесь держали пленных солдат и мирное население. Жесткие порядки поддерживали два полковника, штат немецких надзирателей и охранников. Один полковник был интеллигентный немец в пенсне, другой из местных – грубый, мешковатый, чаще ходивший в штатском. Однажды утром приехала группа офицеров, и всех лагерных построили на площадке. Они объявили о том, что генерал Власов призывает угнетенных людей объединяться для борьбы с коммунистами. Требуются добровольцы. Формируется русская освободительная армия, которая сверг- нет советскую власть… «Вас примут на довольствие, оденут, обуют и будут хорошо кормить… Вы будете следить за порядком и вернёте жителям счастливую жизнь»…

Никто не вышел.

Полковники расхаживали вдоль строя, пристально глядя в хмурые лица заключенных, а те глядели на проплывающие мимо серые тучи августовского неба. Раздался истошный выкрик: «Лечь!» Вокруг стояли охранники с автоматами. Люди подчинились. Последовали команды «Ползи!», «Встать!». и так по кругу три раза.

После очередной команды «Встать!» люди поднялись на ноги, промокшие, шатаясь от усталости. Офицер снова повторил призыв перейти на сторону Власова. Повисла напряженная тишина. Через минуту из строя вышел один. Через некоторое время ещё двое. За ними ещё восемь. Так набралось двадцать пять человек. Их увели, а нас отправили на работу.

Утром мы увидели отмытых и переодетых в новую черную форму с белыми повязками на рукавах полицаев, которых немцы погрузили в машину и увезли.

Дорога к новому дому, где мы теперь работали, проходила вдоль давно не крашенных заборов и стен сараев. Все двери и ворота были наглухо заперты, и лишь одна синяя калитка, которую я давно приметил, была всегда немного приоткрыта. Вечерами мы с Юркой и Колькой шептались о побеге, вдохновлённые исчезновением Сашки со Славкой, след которых давно простыл.

Однажды утром на землю опустился такой сильный туман, что ничего не было видно на расстоянии трёх метров. Сквозь него окрестные дома и столбы казались ужасно огромными. На работу нас погнали знакомой дорогой, и едва приблизившись к той синей калитке, мы подали друг другу условный сигнал и незаметно юркнули во двор. Первую минуту старались двигаться бесшумно, а потом припустили огородами всё дальше и дальше, перемахивая через плетни. Мы бежали сломя голову, а сзади слышался топот ног. Наконец, задыхаясь, все трое упали за очередной изгородью и больше не могли встать. Через некоторое время рядом бухнулся кто-то четвертый. Я скосил глаза и увидел, что это вовсе не фриц, а наш солагерник Толик Потный. Он был крупный и выглядел намного старше нас, хотя оказался всего двадцать седьмого года рождения. Толик тяжело дышал, утирая мокрый лоб, но добродушно ухмылялся: «Хотели удрать без меня, черти! А я всё-таки догнал!»

Литературная запись Елены СМОЛЕЕВСКОЙ

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных