Вс, 31 Мая, 2020
Липецк: +14° $ 71.60 77.88

Геннадий Рязанцев-Седогин. Два рассказа

06.04.2020 09:54:33
Геннадий Рязанцев-Седогин. Два рассказа

Ягоды на ладони

Ельчанинов проснулся оттого, что не мог пошевелиться. Все его тело налилось тупой, вязкой тяжестью. Он приподнял правую руку, подержал ее над грудью и в изнеможении опустил вдоль неподвижного тела. Она была бесчувственная и как будто чужая.

В комнате темно и тихо. Никто из соседей по подъезду не включал воду, не топал ногами по полу над головой, молчала входная подъездная дверь и не ныл, поднимаясь и опускаясь в шахте, лифт. Дом спал, окутанный этой поздней тишиной; но время не остановилось, оно шло вперед с той же неумолимой настойчивостью, с какой выливается вода из повалившегося на землю сосуда. Только люди, беспечно забывшись сном, не задумываются об этом свойстве времени, а если и задумываются, то слишком поздно…

Ельчанинов слабым голосом позвал жену. Она не откликнулась. Он прислушался. Он скорее представил ее ровное дыхание, которое он помнил в той, другой жизни, когда они еще спали вместе, чем услышал его. Он позвал громче, голос его был неестественно груб, и он прокашлялся от клокотания в горле. Послышалось движение, в коридоре вспыхнул свет и прямоугольником упал на пол, и в проеме открытой двери показалась заспанная жена. Она была в светлой ночной рубахе, в которой неизменно спала все последние годы.

– Валя, что с тобой, почему ты не спишь? – тревожно спросила она. – Что случилось?

– Что-то мне плохо, – прошептал Ельчанинов, – не могу пошевелиться.

Жена подошла ближе к постели мужа и положила горячую руку на его лоб.

– Температуры нет, – сказала она, и еще большая тревога закралась в ее сердце. Лоб мужа был неестественно холодный и липкий. Она пошла за прибором, чтобы измерить давление, и взглянула на часы – половина третьего ночи.

Она поставила мужу градусник под одну руку, а другую обернула черной лентой. Обе руки были холодные, безвольные и тяжелые. Давление оказалось таким низким, что она подумала, что неисправен прибор. Она потуже закрепила ленту, плотнее прижала липучкой. Ничего не изменилось – показатели остались прежними. А в градуснике ртуть едва поднялась до тридцати трех.

– Что ты делал вчера? – спросила жена, присаживаясь на край кровати.

Ельчанинов все это время молчал. Он чувствовал, что жена рядом, как все последние двадцать лет их жизни. Он лежал с закрытыми глазами, погруженный в благостную темноту, в какой-то странный безжизненный покой, будто прилег отдохнуть после долгой, ответственной, изнурительной работы и так устал, что забылся…

– Валя, – громче спросила жена, – что у тебя болит, что беспокоит?– Голос ее доносился до Ельчанинова приглушенно и едва слышно, как будто он сверху был придавлен подушкой. Он открыл глаза и посмотрел на нее.

– Проснулся сейчас, – повторил он ту же фразу, – и не могу пошевелиться, тяжесть во всем теле…

– Я вызову «скорую», – то ли утвердительно, то ли вопросительно проговорила жена и, вставая, положила руку на плечо мужа. Тело было холодным, и ей на мгновение показалось, что оно ледяное, безжизненное. Она вздрогнула от этих вспыхнувших в голове мыслей.

– Да ты просто замерз, Валя, дай я тебя укрою. – Жена укутала его руки, плечи в одеяло. – Ты, наверное, крепко уснул и не укрылся, вот и озноб у тебя, а у нас прохладно в квартире, – приговаривала она. – Сейчас горячий чай тебе принесу.

Она встала, выбежала из его спальни и позвонила в «скорую». Заспанный голос пожилой дежурной монотонно спрашивал, что беспокоит, сколько лет, есть ли страховой полис, домашний адрес и, наконец, обронил: «Ждите».

Женщина положила телефон, накинула халат и заглянула в спальню. Ельчанинов лежал на спине неподвижно и тихо. Она, затаив дыхание, прислушалась и замерла. Опять мысль о его смерти мелькнула в ее голове.

– Чертовщина какая-то! – прошептала женщина и подошла ближе к кровати.

Муж мерно дышал, его грудь едва заметно поднималась вместе с укрывавшим ее одеялом. Ей показалось, что он согрелся и уснул. Она прошла к старому провалившемуся креслу и осторожно погрузилась в него.

Кресло заныло, и Ельчанинов открыл глаза. В комнате было полутемно, различались предметы, книги на столе, газеты, темное окно за занавеской, силуэт жены в кресле, ее глаза. Она молча, мучительно смотрела на него.

– Послушай, – тихо сказал он ей, – я не хочу уйти так, чтобы между нами не было недосказанности, тайны, лжи. Я всегда знал о том, что последнее расставание людей так велико, что оно примиряет всех и покрывает все противоречия…

Она плохо слышала его, потому что он говорил тихо, а она думала о том, что надо или не надо сейчас же позвонить дочери…

– Тебе совсем плохо? Что ты говоришь? – спросила жена обеспокоенно, – я вызвала неотложку, сейчас приедут и помогут нам. – Она не отделяла себя от него, чтобы он понимал, что они вместе. – Ты хоть чуть-чуть согрелся, Валя? Ну, хочешь, я тебя поглажу?– И она приподнялась с кресла.

Ельчанинов замолчал.

– Я не замерз, не в этом дело, ты меня не услышала, – через усилие произнес Ельчанинов, – я просто не хочу уйти с чувством недосказанности… Мы прожили двадцать лет…

Она, вдруг поняла, о чем он только что говорил ей, поняла каждое слово. Говорил он с паузами, как-то задушевно, искренне, с глубоким доверием к ней, по-настоящему. Так разговаривают с Богом. Она стояла перед ним, смотрела на него сверху вниз и ждала, ждала эту чертову неотложку. Минуты ползли как замороженные.

Вдруг она спохватилась, вспомнила про чай и побежала на кухню. На глаза попался пузырек настойки элеутерококка, и она налила столовую ложку тонизирующей жидкости в стакан с чаем, побежала к мужу. Женщина включила настольную лампу и подвинула ее на край стола.

– Валя, пей, чай приободрит тебя и согреет. – Она взяла его под голову, чтобы приподнять. – Давай, Валя, выпей несколько глотков.

Ельчанинов не реагировал.

– Пей, Валя, давай…– повторяла она настойчиво.

Тогда он медленно взял ее за левое запястье своей ледяной, дрожащей рукой, вцепился в него, слегка приподнялся и, с шумом сделав несколько глотков, ткнулся затылком в подушку.

– Глупая я, – произнесла раздосадовано жена, – сейчас ложку принесу и напою тебя.

Ее рука заныла после крепких, холодных пальцев мужа.

Она принесла ложку. В свете лампы Ельчанинов лежал неподвижно, вытянувшись во всю постель. Яркий свет падал на правую руку, плечо, часть лица, которое казалось безжизненным.

– Не надо, – остановил он ее. – Прости, я сделал тебе больно… Посиди рядом.

Время в его голове повернулось вспять. Ельчанинов почувствовал это всем своим существом. Он вновь оказался в плену того времени, которое не отпускало его, не давало жить, двигаться вперед, он, словно мальчик Кай, был заморожен Снежной королевой и остался в ее замке на долгие десять лет.

– Помнишь, – сказал он жене, – десять лет назад у нас была размолвка?

Сердце жены сжалось, виски сдавило. Чувство досады наполнило ее сердце, и оно заныло, боль отдалась в грудине. Она вздохнула, приподнялась из кресла, встала и хотела выйти из комнаты, слезы блеснули в ее глазах. Она сделала несколько шагов к двери.

– Не уходи сейчас, – тихо сказал Ельчанинов, – не уходи…

Она вернулась и вновь села в кресло. Лицо ее было некрасивым, оно все как-то поплыло, потеряв прежние черты, линия подбородка утратила четкость, опустилась вниз, нос изменил прежнюю форму, стал более мясистым, под глазами появились мешки, верхние веки припухли и нависли над глазами. Подкрашенные светло-русые волосы беспорядочно закрывали лоб, обвивали морщинистую шею.

– Знаешь, как говорят в народе, – отрывисто, находя в себе силы, произнес Ельчанинов, – когда человек рождается, он кричит. А когда умирает, – молчит…

– К чему ты все это говоришь, вспоминаешь? Сейчас не самый подходящий момент, зачем? – несколько раздраженно проговорила жена и добавила: – Когда же уже приедет эта скорая помощь…

Он молчал долго, как бы собираясь с силами. Она в страхе смотрела на него.

– Я, наверное, умру, – тихо сказал Ельчанинов.

Жена встала, подошла к окну. Двор был тих. Не горел свет ни в одном окне соседнего дома, такое увидишь нечасто. Глухой час, неоткуда ждать помощи в это время… Жена вздохнула, сердечная боль отпустила ее, она вернулась к постели мужа и встала перед ним на колени. Она положила голову на его ладонь и тихо, беспомощно заплакала.

– Скажи, ты была мне неверна тогда? – спросил Ельчанинов, чувствуя на ладони ее теплые слезы. – Все эти десять лет я думаю об этом…

Она в отчаянии заплакала в голос, завыла. Все опять сжалось у нее в груди от мысли о приближающейся разлуке с мужем, с обычной, но настоящей жизнью, которая у них была. Ее охватило ощущение одиночества, пустоты, пугающей тишины стен и предметов в квартире. Это кресло, на котором он сидел перед телевизором; потертый журнальный столик со стопкой «Литературок», которые он неизменно покупал по средам в киоске, томиками стихов Есенина, Рубцова, Тютчева, которые он читал всю свою жизнь, иногда вслух для нее… Она вдруг увидела все это, но уже без него, и завыла еще сильнее…

Ельчанинов почувствовал, как впал в оцепенение, в какое-то сладострастное страдание сердца, охватившее все его существо, придавившее, сковавшее все у него и внутри. Он замолчал.

– Валя, Валентин! – Жена звала его, гладила мягкие, редкие волосы на голове, трогала его небритые щеки. Он не реагировал на ее прикосновения. Она поднялась с колен и в панике побежала к окну. Заставленный машинами двор осветили фары неотложки. Она выскочила в коридор, открыла дверь и устремилась вниз по ступеням навстречу врачам.

Она распахнула металлическую дверь подъезда и держала ее ногой, пока молоденькая медсестра и доктор средних лет, полноватый, с залысинами мужчина, не вошли.

– Какой этаж?– басовито спросил доктор.

– Третий, – уже спокойнее ответила она, доктор-мужчина вселил в нее некоторую уверенность в том, что все будет хорошо.

– Поедемте на лифте, – пробасил доктор и нажал кнопку вызова. Лифт гулко загудел в ночном подъезде, опускаясь вниз.

Поднимались молча, не разуваясь, прошли в комнату больного

– Стул принесите, теплой воды и чистое полотенце, – попросила медсестра.

– Что болит? – спросил доктор, присаживаясь на стул поближе к постели Ельчанинова.

Больной молчал. Доктор приподнял его тяжелую, холодную руку, чтобы измерить давление. С треском разлепив ремень, он тихо сказал медсестре:

– Иди за водителем. В машине сделаешь два кубика панангина.

Та молча побежала по гулким ступенькам вниз.

– Вы вдвоем живете?– обратился доктор к жене.

– Вдвоем, – взволнованно ответила она и добавила:– Дочка с мужем отдельно живут, далеко отсюда.

– Вы можете позвать соседа, желательно мужчину, помочь нам донести вашего мужа? Он достаточно грузный человек. Грузового лифта в доме нет, а по лестнице, боюсь, мы с водителем не справимся.

– Да, сейчас, – она уже направилась в коридор, но задержавшись, спросила, – что с ним? Это опасно для жизни?

– Нужны срочные реанимационные мероприятия, – спокойно ответил доктор. – Угрозы жизни нет, врачи обязательно помогут, надо только не потерять время.

– Хорошо, хорошо, – заторопилась жена.

Ельчанинов был нелюдимым человеком. Он не общался и не дружил с соседями, все отношения ограничивались короткими приветствиями.

Женщина лихорадочно думала, в какую дверь постучать в этот поздний час. Со всеми может случиться беда, убеждала она себя, переходя от двери к двери, и позвонила в девятую квартиру.

Щелкнул замок, и в темном проеме показалась голова соседа с прищуренными спросонья глазами.

– Случилось что-нибудь?– спросила голова, вглядываясь в открытую напротив дверь соседней квартиры, куда входили с носилками водитель и медсестра.

– Можете помочь донести носилки с моим супругом до машины скорой помощи? Врачи говорят, что одни не справятся.

– Да, конечно, конечно, сейчас, – участливо спохватился сосед, видя серьезность положения, – я только надену что-нибудь.

Через минуту он уже стоял на пороге в спортивной куртке.

Вчетвером они положили Ельчанинова на носилки, накрыли пледом и кое-как донесли до автомобиля.

– Вам лучше остаться дома, – сказал доктор, обращаясь к жене. – Мы везем вашего мужа в дежурную, первую городскую больницу. Больного положат в реанимационное отделение. Контакты найдете на сайте.

Женщина поблагодарила доктора и скорая, светясь красными огнями, поехала через спящий двор на главную улицу в неизвестность…

Она ходила к нему каждый день после работы. Носила домашнюю еду, сидела возле рядом, кормила, разговаривала, и он быстро пошел на поправку.

Она спрашивала лечащего врача, что было с ее мужем, какой ему поставлен диагноз? На что тот расплывчато отвечал, что диагноз сформулировать невозможно на данном этапе, потому что ничего серьезного в организме не произошло. Анализы хорошие, соответствуют возрасту, нарушений в сердечно-сосудистой или нервной системе не обнаружено, внутренние органы в удовлетворительном состоянии, при условии здорового образа жизни не останется не только следа от происшедшего, но и самой памяти об этом неприятном событии.

– Знаете, – добавил он, – встречаются во врачебной практике такие состояния у человека, которые обусловлены психоэмоциональным фоном. Я думаю, это как раз тот случай. Мы в карточке так и написали: «Психосоматическое расстройство, проявившееся на физиологическом уровне», которое, на мой взгляд, произошло под влиянием психогенных факторов. Ваш муж замкнутый человек. Его надо примирить с жизнью.

Все эти термины были непонятны жене Ельчанинова, но доктор ей понравился, он говорил с ней внимательно, деликатно и заинтересованно.

Через две недели Ельчанинова выписали из больницы. Он стал еще более молчаливым, не выходил из своей комнаты, вечером отказывался есть, ссылаясь на отсутствие аппетита. Что он делал днем дома, она не знала. Однажды, придя с работы, она обнаружила, что все вещи в кладовке перевернуты вверх дном и демонстративно так и оставлены.

– Что ты искал, Валя? – спросила она, домывая посуду в раковине, когда он вошел на кухню.

– Что искал, то и нашел, – резко ответил Ельчанинов и сел на табуретку. – Ты лгала мне все эти годы! Я жил с лживым человеком…

Жена бросила тарелки в раковину, резко повернулась к нему и сказала:

– Хорошо, ты этого сам хотел! Да, я была тебе неверна!

И вот тут они объяснились.

– Кто он? – спросил Ельчанинов. – Я его знаю?

– Знаешь, – хладнокровно, с полным равнодушием призналась жена, – это Марк Гранович.

– Он же старый! – воскликнул Ельчанинов и встал, глядя жене в глаза. – Как ты могла с ним?! Ему сейчас уже за семьдесят!

– Он был зрелый, опытный мужчина…

– И сколько ты с ним встречалась?

– Пять лет…

– Пять лет, – шепотом, с ужасом повторил Ельчанинов. – И-и как часто вы это делали?

– Раз, иногда два раза в месяц, – спокойно отвечала жена.

Ельчанинов долго молчал. Это окончательно утомило ее. Она устала жить его жизнью, его переживаниями, его выматывающими душу мыслями.

– Что мне делать?– нарушила она нависшую гнетущую тишину. – Мне уйти?

– Прости меня, – сказал Ельчанинов.

– И ты прости меня, – ответила жена.

Поздним вечером он зашел к ней в комнату. Ей было страшно, но она сделала вид, что крепко спит. Больше она боялась этого невыносимого выяснения отношений, и того, как он плохо думает о ней.

Ельчанинов не собирался уходить. Он сел в ее кресло и долго молчал, а затем начал говорить.

– Я знаю, что ты не спишь, – медленно сказал он. – Сейчас я хочу попросить тебя о том, в чем ты не можешь отказать мне, потому что это свято. Это как последнее желание, как завещание человека, который уходит…

Он помолчал. Она хотела открыть глаза, крикнуть ему в лицо, сколько ты будешь мучить меня своими умираниями, встать и уйти. Но она лежала без движений, вслушиваясь в эти долгие и мрачные паузы.

– Ты помнишь, как мы познакомились?.. Мы были совсем юными. Вы, девчонки, шли с речки через лес, а мы, мальчишки, гнали на велосипедах, спасаясь от надвигающейся грозы. Небо над рекой уже потемнело, ветер дул холодный и влажный, и над деревней, что за рекой, из туч были отчетливо видны полосы дождя. Я это помню как сейчас. Ветер словно преследовал нас, гнался за нами. Раскачивались и шумели высокие сосны, а он опускался все ниже, и мы гнали изо всех сил нажимая на педали. И тут мы увидели вас, тоже убегающих от грозы. Мы остановились, и вдруг ты предложила мальчишкам подвезти вас до поселка. И первая, не дожидаясь нашего согласия, направилась ко мне. Села боком на раму моего велосипеда и скомандовала: ну, поехали…

Ты была так близко ко мне, что я чувствовал твой запах… Запах твоих волос, юного тела. Я никогда так близко не приближался к девчонкам. А ты была удивительно красива, с загорелой кожей, в тонком коротком платьице с бретельками через плечо. Я тогда был охвачен одной мыслью: вот эта недоступная красота выбрала меня и была совсем рядом со мной. Я ничего не видел, я крутил педали и думал, что мог бы так везти тебя на своем велосипеде всю жизнь… А потом полил дождь, и мы вынуждены были остановиться. Мы оказались под развесистым дубом. Набегающий ветер сбивал с мокрых листьев большие капли, и они падали на наши головы, плечи и руки. Ты замерзла и, съежившись, попросила обнять тебя. Я робко положил руку на твое холодное влажное плечико, и мы стояли так целую вечность, пока ливень не закончился… А потом мы вдруг увидели совсем близко кусты лесной малины. Она была спелая, темно-пурпурная. Стояла середина июля. Ты сказала: постой здесь, а сама пошла к ним. Я стоял и смотрел на тебя, загорелую темноволосую девочку, как на дикарку, среди мокрой, умытой дождем травы и листвы… Ты проворно собирала малину и вернувшись, подала мне ягоды на ладони, поднеся их прямо к лицу. Я брал их с твоей узкой, теплой ладони и смотрел в твои ясные серо-голубые глаза. Ты не съела ни одной ягоды, ты их все отдала мне…

Слезы наполнили закрытые глаза жены и, преодолевая преграду ресниц, выкатились на припухшие нижние веки.

Ельчанинов молчал недолго.

– Когда я умру, пусть меня оденут просто. Пусть не накладывают никаких румян на лицо. После отпевания в церкви отвезите меня в крематорий, а урну с тем, что от меня останется, ты возьми и отнеси туда, где давала мне темно-пурпурные ягоды, и рассей под тем развесистым дубом. Это моя последняя просьба к тебе…

Ельчанинов замолчал. Она слышала, как он тихо вышел из комнаты. Она не могла находиться дома. Она встала, вытерла лицо, оделась и поехала на квартиру к дочери, которая уехала с мужем отдыхать на море.

Ельчанинов впал в какую-то сладкую, беззаботную забывчивость. Жена три дня не подходила к нему. Она возвращалась домой после работы, накрывала на стол и уходила в квартиру дочери. Она включала телевизор, переключала каналы с одного на другой, ни на каком не останавливаясь. А в этот день, в пятницу, она, чем-то необъяснимо взволнованная, пораньше отпросилась с работы и почти бегом поспешила домой. Не дожидаясь лифта, побежала на третий этаж, открыла дверь и запыхавшаяся, с колотящимся сердцем, стала слушать тишину, воцарившуюся в квартире. Она, не разуваясь, вошла в комнату и увидела лежащего на кровати мужа. Он был мертв…

ЛЫЖНЯ

Генерал встал. Подчиненные последовали его примеру. Пятничное совещание закончилось. Отодвигались стулья, закрывались рабочие папки, офицеры потянулись к выходу из просторного кабинета. Их провожали взглядом генерал и Президент Российской Федерации – с портрета на стене над огромным креслом начальника управления.

– Липницкий, задержитесь, – спокойным голосом обратился генерал к майору, выходившему последним.

Неприятное чувство овладело Липницким. Он знал это чувство внутреннего волнения в груди, под сердцем. Это ощущение виноватости за сделанную глупость, которая будет сейчас изобличена и повлечет за собой тревожную неизвестность.

– Есть, товарищ генерал, – скороговоркой ответил Липницкий, неуклюже повернувшись. Он был полноват, военной выправки недоставало. И бойкая фраза никак не соответствовала его движениям. Это тотчас заметил генерал. Липницкий в ожидании остановился напротив стола, внимательно глядя в широкое, скуластое лицо генерала.

– На стадионе «Динамо» есть лыжня?– по-простому спросил генерал.

– Так точно, есть, – отрапортовал Липницкий.

– Это хорошо, – удовлетворительно произнес генерал, направился к окну и отодвинул тяжелую штору.

Липницкий рассмотрел его крепкую, подтянутую, спортивную фигуру. А генерал был в преклонных годах.

– С юности люблю лыжню, – благостно, доверительно сказал генерал, – а, служа на Севере, пристрастился к утренним пробежкам в выходные. Причем, в любую погоду, – продолжал он, напирая гласную букву «о». – День завтра обещает быть солнечным, морозным. Снежок выпал хороший. Организуешь?

– Так точно, – бойко ответил Липницкий, но волнение не проходило. Он лихорадочно соображал, а есть ли лыжня на старом стадионе «Динамо». Хотел даже высказать свое сомнение, но так и не решился.

– Я подъеду часам к девяти утра. Привык рано вставать. – Генерал снисходительно улыбнулся Липницкому. – До завтра, идите. Нет, постойте, – спохватился генерал, – напишите мне ваш сотовый телефон, – и он двинул по столу листок бумаги для заметок.

Липницкий старательно написал свой мобильный номер.

– Вот теперь идите.

– Есть, – ответил Липницкий и направился к выходу.

Генерал смотрел в окно, от которого веяло холодом. Был он направлен в родной город после тысяч дорог по матушке России, чтобы возглавить областное управление внутренних дел.

Липницкий ехал на стадион «Динамо», и сомнения его усиливались. Стадион был старейшим в городе. Еще мальчишкой Липницкий посещал секцию дзюдо. С ребятами занимался знаменитый тренер по имени Ким Васильевич, по совместительству офицер милиции. Тренируя ребят, он создал на базе секции молодежную организацию, на добровольных началах помогавшую милиции следить за порядком на улицах, в парках, на танцевальных площадках города.

Другие ребята «кимовцев», как называли воспитанников Кима Васильевича, не любили, дразнили их «шестерками ментов», но как спортсменов побаивались.

На самом деле эта организация готовила крепких парней, объединенных спортом и благородными идеями, для служения в милиции. Многие воспитанники Кима Васильевича, отслужив в армии, шли учиться в вузы МВД или сразу поступали на работу в органы.

Липницкий остановил машину у отдельно стоящего зала бокса и пошел вперед к летнему стадиону. За железными сварными воротами его взору открылось безжизненное заснеженное пространство. Трибуны с пластмассовыми оранжевыми сиденьями были сплошь заметены снегом. Поле и беговая дорожка также были укрыты ровным белым одеялом.

– Черт меня дернул! – выругался Липницкий.

Он обошел стадион, открыл дверь пристроенной «стекляшки», поприветствовал охранника и проследовал в дирекцию. Постучал.

– Заходи, что топчешься! – послышался грубый мужской голос.

Липницкий толкнул дверь. За маленьким столом сидел огромный человек, в котором угадывался бывший штангист.

– Извините, – сказал он, – я принял вас за другого. Чем могу служить, майор?

– А у вас на стадионе есть лыжня? – Липницкий еще надеялся, что где-нибудь за трибунами тренируются лыжники.

– Нет, лыжни тут давно никто не прокладывает. Мы передали лыжную базу со всем оборудованием и инвентарем в специализированную школу. Хлопотно и нет денег на обновление инвентаря. Здесь, на «Динамо», остались штангисты, боксеры, борьба классическая, легкая атлетика. По вечерам до десяти арендуют зал под всякое там айкидо, каратэ. Парадокс: бокс бесплатно, штанга – тоже, борьба. Ходи, развивайся. Так нет же, подайте этакой модной заморской дряни, за деньги. А нам что? Тоже неплохо. Аренда приносит кое-какой доход. Надо же содержать стадион. А вы что хотели?

– Можно я покатаюсь на лыжах у вас на стадионе, по старой памяти? – Для убедительности Липницкий добавил: – Лет пятнадцать назад я тренировался здесь… У Кима Васильевича.

– О-о-о, – взревел штангист, – это был человек! Не только тренер – воспитатель, родной отец для пацанов, – довольно подытожил он. – Конечно, покатайтесь, вспомните старые времена. Только…– усомнился большой человек и даже привстал.

– За это не переживайте, – не дал ему договорить Липницкий, – я вокруг поля пробью лыжню, как раз там она всегда была. А завтра утром мы с генералом нашим на этой лыжне устроим соревнования.

– А что мне переживать, – улыбнулся богатырь, – не мне потеть. Примем за честь таких важных гостей. Хорошо, я предупрежу охрану.

– Договорились. – Липницкий протянул руку для прощания и почувствовал, будто металлические тиски сковали на мгновение его ладонь. Он вышел в полутемный коридор и потер ладонь о ладонь.

Выйдя на улицу, ослепленный снегом, он как-то разом увидел всю предстоящую ночь. Испарина выступила на его морщинистом лбу с большими залысинами. Он сел в машину, снял шапку, извлек из кармана брюк скомканный платок и вытер пот. Затем достал телефон и позвонил.

– Алло, здравия желаю, чем занят?

– Выходной, с семьей провожу время.

– А ты мне нужен, Терехин.

– А по телефону нельзя поговорить? Меня могут не отпустить, дочка висит на шее.

– Дело важное. Об этом по телефону не говорят. Подъезжай к павильону номер восемь. Остановись в стороне.

Голос Терехина изменился, погрубел.

– Ладно, через час буду.

– Мне нельзя терять время, – напирал Липницкий, – каждая минута на счету. Жду через пятнадцать минут. Скажи жене, срочный вызов, оперативные действия…

– Ладно, – Терехин отключил телефон.

Капитан Валерий Терехин прибыл через пятнадцать минут. Он вышел из машины и, озираясь по сторонам, пошел к жигуленку Липницкого. У майора была и другая машина – новый «Фольксваген», который стоял в гараже тестя и использовался только в выходные, чтобы не искушать начальство.

Терехин открыл дверь и рухнул на сидение.

– Здорово, что стряслось-то?

Капитан Валерий Терехин был молодым участковым. В своем микрорайоне он знал, как и положено, все и всех. На его участке располагались мини-рынок, несколько павильонов и точек нелегалов с Кавказа. Терехин с Липницким контролировали всю эту торговлю, помогали решать проблемы с надзорными ведомствами. А также старались не допускать криминал на свою территорию.

– Валера, мне нужна твоя помощь, – озабоченно глядя в лобовое стекло, начал Липниций. – Сегодня, после оперативного совещания, новый генерал почему-то оставил меня в кабинете, будь он неладен!

Капитан Терехин напрягся. Он повернул узкое скуластое лицо с крючковатым носом к майору и вглядывался в него, играя желваками скул.

– Ну, в общем, он служил на севере и на выходных…– Липницкий выдавливал из себя слова, словно фарш из мясорубки.

– Василий Наумович, ты вызвал меня, я прибыл через пятнадцать минут, оставил семью, дочку, которая меня почти не видит, а ты мямлишь как первоклассник на уроке.

– Не кипятись, все нормально. Это не то, что ты подумал, – Липницкий стукнул его по колену тыльной стороной ладони. – Генерал спросил, есть ли на стадионе «Динамо» лыжня. Он привык по выходным ходить на лыжах по утрам. Он спросил, а я, не задумываясь, ответил, что есть.

– Фух, – облегченно выдохнул Терехин, – напугал ты меня, Василий Наумович. Да на «Динамо» лыжни нет уже года три. База лыжная переехала на проспект Энтузиастов, в парковую зону. Новый спортивный комплекс построили.

– Да знаю, знаю я, Валера, по старой памяти отрапортовал.

– Позвони генералу: так, мол, и так.

– Куда я позвоню, – раздосадовано ответил Липницкий, – телефона нет, да и не принято звонить начальству.

– А что ты собираешься делать?– настороженно, не веря в свою догадку, спросил капитан.

– Я буду прокладывать лыжню на стадионе, – решительно сказал майор.

– А-а-а, я тебе зачем?

– Надо все организовать на высоком уровне, новое начальство. Нужна инфраструктура. Лыжи, ботинки. Размер примерно сорок два – сорок три. Палки лыжные, конечно. Еще теплое помещение, чтобы переодеться генералу. Чай с бутербродами. На всякий случай горячительные напитки уровня «Хеннеси» и водку. Генерал русский, а русские генералы пьют водку.

– И на все это нужны деньги, – подхватил капитан Терехин.

– Да, Валера, тысяч двадцать – двадцать пять.

– У меня денег нет, – отрезал капитан.

– Надо найти.

Терехин развернулся на тесном сиденье к Липницкому и сделал очень удивленные глаза.

– Не прошло недели, – шепотом, картинно оглядываясь, членораздельно проговорил Терехин, – мы собрали дань. Я же не могу прийти и сказать: ребята нужны еще деньги. Теперь для развлечения генерала. Все эти торгаши… они итак нас ненавидят. Я подхожу и слышу иногда через тонкую стену павильона: опять, мол, этот мент идет.

– Валера, не иронизируй, – Липницкий посмотрел на часы, – семнадцать десять. Магазины спортивные до двадцати, алкоголь до двадцати одного. Мне еще надо съездить домой, взять свои лыжи…– Липницкий озабоченно вздохнул. – А эти деньги, которые…

– Мы с женой купили, наконец, плазменный телевизор.

– А мы заплатили кредит за квартиру…

Минуту оба помолчали.

– Ладно, господин майор, – в раздумье проговорил Терехин, – пойду к кавказцам, попрошу за месяц вперед, а что-то возьму товаром: коньяк, соки, колбасу. Лыжи с ботинками я куплю, палки тоже. Генерал – он высокий?

– Думаю, метр девяносто. Статный такой, большой мужик.

– Палки должны подходить под мышки лыжника, насколько я помню из школьной программы, – отчеканил Терехин.

– А что делать с палаткой, Валера?

– Палатка не подойдет. – Капитан напряженно соображал. – У меня есть один знакомый. У него небольшое предприятие, прокатывает профиль для пластиковых окон. Религиозный такой. У него семь или восемь детей. Каждый год он ездит в монастырь, на Соловки, на семейном автобусе. Это такой дом на колесах. Вот этот «автодом» нам и нужен. Я ему со сбытом продукции помогал, думаю, он не откажет.

– Отлично, Валера, – облегченно вздохнул Липницкий, ухватившись за эту идею. – Автодом и в восемь тридцать утра к северной трибуне. А лучше пораньше.

– Есть, товарищ майор.

– Не подведи, капитан. Это нужно мне. А если у меня все будет хорошо, то и у тебя все будет. Успевай в магазины!

Дверь новой квартиры открыла жена Липницкого Мария. Ремонт еще не закончили, висели на потолке лампочки на проводах, но было просторно в коридоре, пахло ужином и уютом…

Хотелось отдохнуть. Это обычное чувство испытывал Липницкий, приходя домой, но сегодня мысли крутились в голове. Он, не раздеваясь, прошел на балкон, заставленный коробками, ящиками с инструментом, остатками плитки, ведрами из-под краски. Лыжи стояли в самом углу шестиметровой лоджии. Пробираясь за лыжами, Липницкий выругался.

– А для чего тебе лыжи-то понадобились? – спросила жена, видя раздражение мужа.

– Сегодня необычное дежурство, – соврал Липницкий, – вышли на след организованной преступной группировки наркоторговцев, которые скрываются в лесу, в заброшенной охотничьей сторожке. Решили идти брать бандитов не на автомобиле, чтобы не спугнуть светом фар, звуком машины, а через лес, небольшой группой на лыжах. Машину оставим на трассе с патрульной бригадой ДПС.

– А как же вы будете одеваться?

– Маша, ну что ты спрашиваешь, – раздражался Липницкий, – мы полувоенная организация. У нас есть в наличии спецодежда. Белая, маскировочная, комбинезоны такие, знаешь…

– Ты хоть свитер шерстяной возьми, носки вязаные, – встревожилась жена и бросилась собирать вещи.

Поужинав, Липницкий прилег на диван перед телевизором рядом с женой и младшим сыном, пятилетним Сережей. Он любил, уставший под звуки телевизора, непрестанными разговорами Сережи с Машей, уснуть. Ему не нужна была тишина, а нужны вот эти привычные, родные голоса и звуки.

Он проснулся, когда Маша в спальне уже укладывала Сережу, читая ему на ночь сказки.

Липницкий налил термос с горячим кофе, завернул бутерброды, взял сложенные в пакете свитер, теплые носки, варежки, спортивную лыжную шапочку (где-то нашла ее жена), выставил лыжи с ботинками в подъезд, скрипнув дверью, оделся и вышел.

Часы показывали десять тридцать вечера, температура – минус восемь. Пока прогревался двигатель, позвонил Валера Терехин и радостным голосом отрапортовал:

– Все успел, Василий Наумович, можешь не волноваться. Завтра на автобусе придем вместе с приятелем. Он молится за тебя.

– Валера, зачем ты всех посвящаешь?! – рассердился Липницкий.

– Но мне же надо было объяснить человеку. Автодом освободили из снежного плена, заправили, и он завелся. Готов в путешествие. – Терехин был очень доволен собой. – Приборы, сервировка стола, даже кровати есть, если генерал устанет, он сможет отдохнуть. Так что, – подытожил Терехин, – в восемь тридцать мы с рабом Божьим Александром у северной трибуны. А если тебе будет тяжело, позвони, мы приедем, поможем.

Но последних слов Липницкий уже не слышал, он отключил телефон.

В городе машин было много, а на подъезде к стадиону пустынно.

Липницкий постучал в «стекляшку» у главного входа. Дверь отпер охранник.

– Я договаривался покататься на лыжах вокруг поля стадиона.

– Давай, давай, я в курсе, меня предупредили, – равнодушно ответил охранник.

Липницкий поехал к северной трибуне. Оставив машину, прошел через открытые ворота на стадион. Все вокруг было заметено снегом. Липницкий решил начать лыжную трассу уже отсюда, от ворот, чтобы была возможность подойти к основной лыжне.

Пришла СМСка: «Вася, ты даже не попрощался! Знай, я люблю тебя и Сережа, и Слава. Он, кстати, уже дома, пришел. Ни о чем не волнуйся, береги себя».

Снег оказался глубже, чем предполагал майор. Уже сформировался наст, его твердая схваченная морозом поверхность крошилась под тонкими лыжами, и нога проваливалась по самую голень. Там, где встречались переметы, снег быт слоистый, твердый и приходилось пробивать его силой своего веса. Палки с треском проваливались и застревали в жестком насте. Движения лыжника были неестественными, он то проседал ногами, то шел по поверхности, пытаясь палками крошить слоистый твердый снег.

Пройдя метров тридцать, Липницкий запыхался, остановился и осмотрелся. За ним шлейфом тащился снежный след, совсем не походивший на лыжню. «Одному будет тяжело», – подумал Липницкий обреченно. Но делать было нечего, он двинулся дальше. То проваливаясь то, поднимаясь, он закончил четырехсотметровку. Силы оставили его. Липницкий даже не посмотрел на проделанную работу, двинулся к машине. «Да здесь нужно сто человек, чтобы получилась лыжня», – с тоской думал Липницкий.

Он снял лыжи, забрался в машину и посмотрел на часы. Один час пятнадцать минут работы.

– Я могу не успеть, – вслух проговорил он.

Майор открыл термос, налил кофе, развернул бутерброды и стал жевать, запивая горячим напитком. Силы возвращались к нему. «Все равно мы тебя обманем», вспомнил он слова своего покойного отца, когда тот делал что-нибудь, а у него не получалось.

– Все равно мы тебя обманем, – произнес Липницкий вслух.

Второй круг был таким же трудным, но времени он на него затратил значительно меньше. Твердости под лыжами все еще не было, палки застревали, карябая наст, но шел он уже широко и немного был похож на лыжника.

На угол выходил охранник, курил, отворачиваясь от ветра, и с любопытством глядел на одинокого человека, преодолевающего снежную стихию.

Липницкий упрямо двигался вперед. Он уже не видел ничего и никого. Холодный воздух входил в его легкие, студил лицо, покрывшееся инеем на бровях и ресницах. Шарф на шее тоже белел застывшим от мороза паром.

«Если генерал узнает, что это он, Липницкий в одиночку проложил для него лыжню на этом стадионе? Он совершенно по-особенному будет относиться к нему. Может быть, будет продвижение по службе, возможно, он приблизит меня к себе», – думал Липницкий на шестом круге.

На восьмом круге, когда стала вырисовываться лыжня, он подумал о медали, такой медали, которая бы дала ему впоследствии право на льготы. Мысли уже путались, сердце колотилось и в груди, и в висках, хотелось только одного: скорее закончить с этой чертовой лыжней.

На девятом круге лыжня затвердела, выровнялась. Палки прибились к снегу, утрамбовали его. Липницкий уже отталкивался ими и катился, отдыхая на коротких отрезках.

Дело было сделано. Светало. Над широкой панорамой заснеженного стадиона, на западе, небо было чистым и холодным, но из-за горизонта с противоположной стороны подкрадывалась сиренево-оранжевая заря. Она, словно золу, сметала веником звезды, подбираясь к бледнеющей луне.

Липницкий осмотрел дело рук и ног своих. Лыжня, подсвеченная тусклым небом, выглядела рельефной и ровной. Липницкий снял ненавистные лыжи и пошел к машине. Он чувствовал себя так, как вероятно чувствуют себя только что приземлившиеся космонавты. Он словно вновь учился ходить.

Майор завел машину, флажок бензобака предательски горел, денег на бензин не было. Липницкий почувствовал, как он устал. Часы показывали шесть пятнадцать. До девяти оставалось чуть меньше трех часов. Липницкий извлек из кармана телефон, положил его на сиденье пассажира, заблокировал двери, отодвинул кресло, откинул его и закрыл глаза. Он решил уснуть.

Ему снились две большие, черные, лохматые, разъяренные собаки, гнавшиеся за ним с рыком и оскалом больших острых, белых зубов. Липницкий чувствовал под ногами твердую лыжню, он ощущал ее всем телом, ловко, попеременно отталкиваясь и опираясь на палки о примятый ровный снег. Испортят, испортят лыжню своими лапищами с когтями, изомнут, изроют, пронеслось в голове у Липницкого. Изгадят работу. Но останавливаться было нельзя, собаки храпели за его спиной. Сделалось жарко от быстрого хода по лыжне, сердце колотилось под самыми ключицами. На повороте у западной трибуны его занесло, он потерял равновесие и, задрав вверх левую ногу и левую руку с палкой, боком повалился на снег и через секунду услышал и почувствовал густое теплое дыхание, храп прямо у своей шеи и… проснулся.

Двигатель заглох, окна машины были залеплены снегом, и через них ничего не было видно. Липницкий в страхе выскочил из машины. Валил медленный, крупными хлопьями снег. Он уже покрыл капот жигуленка, крышу на пару сантиметров.

Липницкий побежал к металлическим воротам. Колеи лыжни были припорошены ровным, бархатистым слоем снега, словно приготовлены для торжественной презентации. Липницкий сплюнул, выругался, и тотчас услышал из машины глухой звонок оставленного на сиденье телефона. Липницкий бросился к автомобилю, рванул дверь, схватил звенящий аппарат и нажал кнопку.

– Алло, – сказал он запыхавшимся голосом сквозь бьющееся сердце, стараясь сохранять спокойствие, – алло?

– Майор, доброе утро. – Голос генерала был благостный и тихий.

– Здравия желаю, товарищ генерал, – переводя дух, ответил Липницкий.

– Как у тебя дела?– неторопливо, но заинтересованно спросил только что проснувшийся генерал.

– Все готово к вашей прогулке, товарищ генерал, лыжня хорошая, есть где переодеться, чай, бутерброды, напитки. – Липницкий говорил, а сам смотрел на часы. Было восемь тридцать утра. – Сейчас приедет теплый автобус…

– Знаешь, майор, – перебил Липницкого генерал, – сегодня не получается покататься. Мы решили с женой провести это утро дома. Так что отбой.

И послышались короткие гудки.

Из-за поворота со включенными фарами выезжал необычный автобус, тот самый автодом, и направлялся к занесенному снегом «жигуленку» Липницкого. Он остановился и из него выскочил веселый Терехин, за ним мужчина лет пятидесяти, долговязый, с выпирающим животом. А из боковой двери чудо-автобуса вышла женщина в платке, подвязанном под подбородок, в длинной юбке до самых пят и шубке.

– Это раб божий Александр, – поочередно представлял их капитан Терехин, – хозяин автобуса, а это его жена, раба божья Иулия. Она любезно согласилась приготовить еду для нашего высокого гостя.

– Зачем вы себя утруждаете, – заговорил было, извиняясь, Липницкий.

– Вера без дел мертва, – ответила, смущенно улыбаясь, Иулия, – мы так спасаемся, слава Богу за все.

– Слава Богу, Слава Богу, – повторял Терехин, беря под руку майора, – ты посмотри, как они все приготовили, можно премьер-министра принимать. – Он распахнул боковую дверь, и Липницкий заглянул вглубь автобуса. – Очень удобный, все есть для жизни в этом автобусе. А у тебя как с лыжней, успел? И Терехин побежал за ворота на стадион.

Водитель автобуса отправился вслед за ним.

– Да ты монстр, Василий Наумович, – кричал возвращаясь Терехин. – Неужели один пробил трассу?! Тебя надо от МВД на олимпиаду отправить. Устал, Василий Наумович?

– Ребята, – тихо сказал Липницкий, – отвезите меня домой, у меня закончился бензин, и я смертельно хочу спать. Спасибо вам за отзывчивость и оперативную помощь.

– А генерал как же?– смущенно спросила Иулия.

– А генерал позвонил только что и сказал, что решил провести это утро в кругу семьи. – Липницкий виновато улыбнулся.

Все помолчали.

– На все воля Божья, – тихо сказала Иулия, – вы все сделали, что могли и ваша жертва зачтется у Господа.

Вдалеке стоял охранник, смотрел и молча курил...

Липницкий осторожно открывал дверь квартиры своим ключом, чтобы не разбудить семью. Но жена уже ждала его в коридоре. Была она не причесана, с мешками под глазами. «Я идиот», – подумал Липницкий, а вслух сказал:

– Не спишь?

– Жду тебя, Вася, – помогая снимать обувь с ледяных ног мужа, – как все прошло? Арестовали преступников?

– Да, Маша, взяли с поличным и доставили в отделение. Операция прошла успешно, без потерь для личного состава…

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных