Пн, 20 Сентября, 2021
Липецк: +10° $ 72.56 85.49
Пн, 20 Сентября, 2021
Липецк: +10° $ 72.56 85.49
Пн, 20 Сентября, 2021

Геннадий Рязанцев-Седогин. Сито

13.04.2021 11:08:55
Геннадий Рязанцев-Седогин. Сито

Рассказ

Светит одинокая полная луна. Светит ярко, изумительно белым ослепительным светом. Иногда она скрывается за облако. Сперва освещает неровный край его, потом медленно уходит за него и, просвечиваясь с другого бока, появляется вновь. Звезды мелькают сквозь рваные дыры темных облаков – яркие, тоже светящиеся...

Дует ветер. Вольно гуляет среди ветхих домов маленькой деревеньки. Задирает соломенные крыши, скользит, разгоняясь, по корке искрящегося под лунным светом снега и, налетев на плетень, дребезжит оторванной дранкой. Дома чернеют среди необъятной снежной пустыни. Горизонта не видно, словно его нет вовсе. Ветер поднимает снег, и четкие очертания земли и неба смешиваются, и кажется, что кругом мутная движущаяся бездна. И в этой бездне, в версте от заднего порядка домов, должен быть погост, но мнится, что там нет уже ни погоста, ни дороги в далекий город. Слышны то оттуда, то с другого конца вой, стоны, то какие-то совсем не понятные звуки. Светятся окошки домишек. Светятся неярко, мутно, и кажется, пойди ветер посильнее, и погаснут все окошки, а еще посильнее, так захрустят домишки и поддадутся под напором ветра, и полетят разорванные крыши, обломки строений, плетни и канут в мутное, необъятное движение...

– Николай, ты бы сходил к Лобовым за ситом, муку просеять. Хлеб печь надо. Еще недельку пометет, и все передохнем тут, прости господи. Это что ж, никаких вестей из города, будет хлеб с консервами или нет. У меня двое деток, а что ж Авдотье-то бедной делать, у нее шестеро. Ох, господи! Пойдешь или нет? – Она стряхнула в корыто пену с рук и подошла к кровати.

Муж ее спал, разморенный теплом избы.

– Одной мне забота. – Она села, сложила в подол худые, припухшие красные руки и уставилась взглядом на огонь. Лицо ее было мокрым от пота, волосы растрепались.

– Мам, давай я сбегаю к Лобовым, – громко крикнул сын Пашка.

– К каким Лобовым, бог с тобой... Погляди в окошко, страсть как метет. Я сейчас отдохну, остыну маленько да и сама схожу.

– Нет, тебе нельзя, ты простынешь.

Она поглядела на Пашку. «Ишь, мужичок растет в доме, мал, а заботу знает». Удивилась.

– Ну, беги.

Пашка схватил с печи большие валенки, запрыгнул в них, надел фуфайку, которая была ему ниже коленок, нахлобучил шапку. В Пашке появился восторг, волнение, он торопился, боясь, что мать передумает и не пустит его за ситом.

– Что сказать-то, мам, как спрашивать?

– Скажи, сито нужно мамке, маленькое сито, оно у нее одной только и есть. Скажи, до завтра. Понял? Да гляди, осторожно. На огоньки смотри и никуда не сворачивай. Сито крепче держи, а то ветром вырвет.

– Все понял, мам. Ну, я пошел?..

– Ступай. Одна нога тут, другая там.

Пашка по-мужицки толкнул дверь плечом, она сухо трескнула, морозно заскрипела, и изба наполнилась звуками – завыл ветер, ворвался холодный пар в натопленную комнату... Пашка как вышел, так увидел черный с белой шапкой крыши дом Лобовой Кати. Три окошка были в нем освещены и, казалось, мигали. Вокруг все гудело. Меж черных крестовин столбов мотались, взвизгивая, провода. Пашку хлестануло по лицу снегом, но он не заметил этого. Надвинул шапку на самые глаза и побежал, глубоко проваливаясь в снег, на еле светящиеся окошечки катиного дома. Этот дом был близко, и Пашка через три минуты был у порога. Он запыхался, раскраснелся и решил отдохнуть, чтобы не дышать как гончий пес. С крыши крыльца сдувало снег, подхватывало, крутило, сыпало на Пашку. Он стряхивал его длинными рукавами фуфайки. Постучал. Хрустнув, отворилась промерзшая дверь из избы в сенцы, послышались шаги, неразборчивая речь, и вслед за этим тетка Авдотья спросила:

– Кто? Кому это дома не сидится в такую погодушку?

– Это я, – отозвался Пашка, но собственный голос показался ему тоненьким, писклявым, неподходящим для человека, беспокоящего людей в такой час и в такую непогоду. Так оно и было, потому что тетка Авдотья переспросила:

– Кто, я спрашиваю?!

Пашка набрал побольше воздуха, напрягся и громко крикнул:

– Это я, тетка Авдотья, сосед ваш, за ситом пришел!

– Ты, Павлушка?

– Да я, я!

Грохнула задубевшая на морозе щеколда, упал с резким стуком крюк с петли, и дверь отворилась.

– Входи. Чего, говоришь, мать послала?

– Сито мелкое мамка просила взять, взавтра, говорит, принесет сама!

Они вошли в жарко натопленную избу. Слышался шум детей из большой комнаты. Потрескивала печь, возле которой сидел кот и, перестав лизать себя, внимательно смотрел на вошедшего Пашку, который подмигнул ему как другу. Кот отвернулся и принялся за прежнее дело.

– Катьк! – позвала тетка Авдотья. – Достань сито, Павлушка за ним пришел.

Вышла Катя с ситом. Пашка покраснел. У себя дома она казалась почему-то взрослее, чем в школе, и он вновь почувствовал себя маленьким, как давеча с голосом. Он приподнял, как отец, тыльной стороной ладони шапку, поддернул локтями фуфайку кверху и неожиданно для самого себя каким-то стариковским голосом спросил у Кати:

– Уроки-то учишь?

– А ты? – бойко переспросила Катя.

– Я нет. Кто в такой мороз учит, в школу пойду, тогда и учить буду.

– Навирай больше.

– Честно! Ну ладно, сито давай, – небрежно сказал он.

Но Катя отстранила сито и с улыбкой обратилась к матери:

– Мам, я Пашку провожу, а то его по дороге метель заметет.

– Усядься!

– Ну мам, я сегодня еще на улице не была.

Мать ничего не ответила. Катя быстро накинула на себя фуфайку, она ей тоже была по колено, пуховый материн платок, валенки, подмигнула Пашке, и они вышли...

Пашка вдруг забеспокоился; он увидел темноту, услышал шум ветра, стон проводов, гул столбов. Ему представилось, что нужно что-то делать, как-то защищать Катю от летящего жесткого снега, от ветра, от непонятных тревожных звуков, от тьмы... А Катя, вдруг вложив Пашке в руки сито и весело смеясь, побежала вперед по глубокому снегу. Пашка ринулся догонять. Она неожиданно упала, растопырив руки, лицом в снег. Пашка побежал к ней, бросив сито на снег, подхватил под руки, приподнял, а она, вырываясь, без удержу смеялась. И здесь произошло ужасное. Лежащее на снегу сито поднялось, как живое, встало набок и покатилось, подгоняемое ветром, да так стремительно, что дети от неожиданности сначала ничего не успели сообразить.

– Держи его! – пронзительно закричала Катя, и крик ее тут же унес ветер куда-то в сторону. – Держи, мамка убьет!..

Сито было еще видно, и Пашка со всех ног бросился за ним вдогонку. Бежать было тяжело, а сито катилось легко, быстро, ровно, как хорошо смазанное колесо... Пашка упал. Бежавшая за ним Катя налетела на него и свалилась тоже. Они завозились в снегу, как в перине, пытаясь подняться, но мешали друг другу и быстро встать на ноги не смогли. А когда встали, то сита уже не было видно. Они молча, шмыгая носами, стояли и смотрели в пургу. Оба готовы были зареветь. Но Пашка утер рукавом нос и твердо сказал:

– Надо искать.

Они, не сговариваясь, оглянулись на дома – отошли еще недалеко. Порядок их домов был последним, и сито укатилось по направлению к кладбищу. Каждый сейчас подумал об этом. Впереди за десять метров ничего не было видно.

– Ты стой здесь, – сказал Пашка, – а я пойду искать.

– Я с тобой, – Катя ухватила Пашку за рукав.

– Нет, нельзя, а то дома пропадут из виду, и мы замерзнем в поле.

Катя почти плакала.

– Ты кричи, а я буду откликаться, – успокаивал ее Пашка, – оно далеко не могло укатиться, я его найду, а ты стой тут.

Пашка пошел, медленно переставляя в снегу ноги, нагнулся и крутил головой. Когда он начал скрываться из виду, Катя громко закричала:

– Паша, Пашка!..

Он оглянулся, замахал ей руками:

– А ты подходи, подходи, только дома из виду не теряй!

Катя сделала три шага к Пашке и вдруг заплакала так горько, так неудержимо и так громко, что Пашка сейчас же побежал к ней.

– Ну что ты ревешь-то, что?!

– Не найдем мы сито-о-о... – еще сильнее затянула Катя, а ветер подхватил звук «о» и понес в поле за ситом вслед.

– Найдем! – кричал Пашка.

– Не найдем, его уже снегом засыпало...

– Ну, Кать, ну не плачь, Кать. – Пашка утирал ей слезы. Лицо ее было мокрым от слез и от снега, таявшего на щеках. – Ладно, ты иди домой, – вдруг строго приказал Пашка, – сито я взял, мне и отвечать. Скажи матери, что я ушел с ситом, поняла?

Катя внезапно замолчала, вздохнула и, пришмыгивая от отчаяния носом, сказала:

– Никуда я не пойду. Меня мать прибьет. Зачем я вылетела?

– И меня мать пришибет. У нас жрать нечего, она собиралась муку просеять, чтоб хлеб печь.

Они смотрели друг на друга. Фуфайки их почти касались полами снега, на головы и на спины намело.

– Я замерзла, Паш. – Катя опять заплакала, заголосила беспомощно.

– Пошли, – решительно сказал Пашка. Он взял ее за руку и потащил за собой. Катя не сопротивлялась. Он привел ее к огромному скирду, возвышающемуся как гора за двором пашкиного дома. В этой горе чернел вход. Из него брали сено для скотины.

– Лезь, сейчас надышим и согреемся.

Катя нагнулась и полезла в темную дыру, похожую на вход в печь, только шире и выше. Пашка полез следом.

Скирда дымилась. С белой шапки ее сдувало порывами снежную пыль, переливающуюся в мощном свете луны, и несло туда, на край мертвой земли. Казалось, сама копна покачивается, тянется вслед за хороводом снежинок. Пашка с Катей уселись на солому. Ветер трепал края норы, шурша безжизненными травами и, будто шутя, заносил стайки мелкого снега и осыпал лица и фуфайки детей.

– Посидим тут пока, – вслух рассуждал Пашка, – если сейчас идти домой, мать все уши отмотает. Пускай переживают за нас. А уж после появимся живые, и они нас не то что лупить, а даже наоборот...

Катя сидела молча и только всхлипывала и беспрерывно отряхивала свисающим рукавом свою фуфайку.

– Глянь, Кать, две звездочки горят, вишь ты! Мы из черной дыры звездочки видим. А как ты думаешь, звезды горячие или нет, они же светят?

– Не знаю я, – угрюмо отвечала Катя.

– А помнишь, Кать, как у нас в деревне дома горели, Митька-дурак ночью поджег четыре избы на разных порядках. Помнишь, Кать, все ночью проснулись и не знают, куда бежать, какой дом тушить? А как полыхали, помнишь? Ночь была темнющая, страсть!..

Катя снова заскулила, уткнулась в коленки.

– Ты хоть не реви, Кать.

– У меня руки замерзли.

– Тогда пошли по домам.

– Я боюсь. Ой, что будет...

– Ничего не будет. Меня тот раз отец за папиросы знаешь как ремнем хлестал, я уже привычный. Живой же. Подумаешь!

Пашка взял один Катин рукав и стал в него дышать как в трубу.

– Тепло?

– Ага.

– Давай-ка другой.

Так попеременно он дышал то в один, то в другой рукав ее фуфайки.

– И нос, и щеки отмерзли, – сказала Катя.

Пашка приблизился к ее лицу и стал дышать на него. Он слышал Катино дыхание и чувствовал, что и она на него тоже старается дышать теплым воздухом. Он неожиданно наклонился ближе и коснулся ее щеки, почувствовав необъяснимую радость в груди, во всем теле и понял, что и метель, и умчавшееся сито, и темная, пахнущая холодом и сеном нора в скирде, – все это хорошо, невыразимо хорошо...

Прошло более получаса. В обоих домах поднялась суматоха. Детей нигде не было. Искали во дворе, в сарае, но следов детей не было видно. Пашкина мать кричала в голос, отец же и брат Кати звали:

– Паш-а-а... Катя-я-я!

Но никто не откликался. На всех нашел ужас. Бежали опять то к дому Лобовых, то к другому дому и снова, зажигая спички, кричали беспрестанно во все углы и в метущееся пространство.

«По ветру надо идти», – говорил кто-то. Людей прибавилось. Вышли соседи. Пошли по ветру по направлению к кладбищу. Матери причитали и рыдали во всю мочь…

– Слышишь, Пашка, кто-то там... – еле шевеля губами, шептала Катя. – Слышишь, Паш. – Она трясла его за рукав.

– Спи, спи, так тепло. Это тебе сон снится.

Катя прислушалась, затаив дыхание.

– Нас ищут... Что сейчас будет...

Катя напряглась и сильнее прижалась к Пашке, который совсем уже ничего не чувствовал. Он, пригревшись, засыпал, время от времени вздрагивая всем телом. Наконец послышался звук подминаемого снега и частое дыхание нескольких человек.

– Вот они где, пострелята.

– Скорее вытаскивайте!

– Господи, а если бы копна обвалилась...

Очнулся Пашка. Смотрит во все глаза Катя. Откуда столько народу? Они ждут, что с них сейчас станут требовать сито. Но никто про сито почему-то не спрашивает. Берут на руки и несут куда-то. Целуют, обнимают, растирают чем-то вонючим. Пашка молчит. Ноги, руки, лицо – все онемело и горит. С ним никто не разговаривает, все говорят о нем, но не с ним. Зачем-то дядя Ваня пришел, бабка Онисья.

– Растирай, растирай, – торопит мать, – и прямо в постель его. Господи, вот наказание-то какое! Пашенька, куда же ты, зашел, забрел...

– Да замолчи ты, как о покойнике голосишь, – обрывает ее пашкин отец.

У Пашки катятся по щекам слезы, но он не плачет, что-то плачет внутри него. Мать укладывает его в кровать, на мягкую перину, ложится с ним сама, обнимает его остывшие ноги своими горячими ногами.

– Спи, Пашенька, спи, мой родименький, – приговаривает она.

– А где Катя? – спрашивает Пашка, но слышит себя как-то со стороны, как будто это и не его голос.

– И Катя уже спит, поди. Ох, горе горючее, спи. Утро вечера мудренее.

– А сито, мам? – вспоминает Пашка.

– Бог с ним, с ситом. – Мать прижимает Пашку, целует. – Спи, сынок...

К утру метель утихла. В чистом небе сияло солнце. Повалили, потянулись из труб густые в морозном воздухе ленты дыма. Ничего больше не двигалось; деревья, плетни, стога – все замерло, и воздух, казалось, звенел, крыши искрились, наметенные твердые сугробы у стен сараев и домов были ребристы, сказочны, будто великий мастер потрудился над их причудливыми разводами. Степь сияла, отражая солнце; линия горизонта была ясна, и думалось о бесконечности земли, скрывающейся за ней...

Пашка открыл глаза от ощущения тепла. Он быстро встал с кровати, подбежал по холодному полу к ведру с водой и напился. Потом увидел много света в комнате и удивился этому. Он подбежал к окну и был ослеплен торжествующим солнцем. Щуря глаза, Пашка долго глядел в окно, пока не почувствовал холод в ступнях, и быстро забрался в еще теплую постель под одеяло. Зажмурился. Он ощутил, что любит все, все, что есть на свете. Ему вдруг захотелось кого-то благодарить за это, но благодарить было некого. В душе его росла необъяснимая радость, и ему казалось, что он не лежал, а будто летел куда-то…

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных