Вт, 30 Ноября, 2021
Липецк: -2° $ 72.60 82.26

Игорь Гуревич. Похороны Фроси

22.10.2021 10:08:18
Игорь Гуревич. Похороны Фроси

Рассказ

«Где пределы материнской любви?» – думала про себя Фирсова. Вопрос был риторическим, а ответ очевидным: пределов не было.

Иначе бы не тряслась она сейчас к черту на кулички в одновременно душном и промозглом автобусе. Хотя, если быть абсолютно точным, в данный отрезок времени Фирсова – взрослая, значительная во всех отношениях женщина – отправлялась отнюдь не на кулички, а даже совсем наоборот – в место тихое, спокойное, можно сказать, благоговейное. Место это называлось кладбище и как любое уважающее себя провинциальное кладбище-новодел находилось на окраине.

Была в городе и парочка старых кладбищ. Но одно из них давно превратилось в музей под открытым небом. А на другом с начала нового тысячелетия только «подселяли» или хоронили персон исключительных, типа предводителя местной братвы Сашки по кличке Ворон или гинеколога Цумейкера, у которого перебывала женская половина практически всей городской и областной элиты. Ни авторитетов, ни гинекологов в родне у Фирсовой не было, поэтому мама и ее последний муж лежали на Загородном кладбище. Оба умерли почти как в сказке – не в один день, но с разницей в двое суток. Так что похоронили их в одной могилке, рядышком – маму и маминого мужа Гену, которого при жизни за доброту его необычайную, особенно ко всяким необустроенным «чебурашкам», независимо люди то или звери, прозвали Крокодилом.

«Сколько ж я у вас не была?» – думала Фирсова. И от мысли этой ей становилось неуютно и совестно: а не была она на маминой с Крокодилом могилке уже больше года. Вот выпал повод, однако.

«Повод» покоился в коробке из-под обуви. Коробка лежала на коленях единственного и неповторимого сына Фирсовой, которого она назвала в честь своего отца. Фирсова, ее сын Игорь пятнадцати лет и коробка с содержимым внутри – все дружненько ехали на кладбище в городском автобусе марки ПАЗ. Содержимое коробки давало о себе знать шуршанием и стуком при подскоках на рытвинах и «лежащих», как когда-то пяти лет от роду сказал о них Игорек, полицейских.

В давние-давние времена, теперь уже в прошлом веке, до наступления времен демократии и рынка в понятие «городской общественный транспорт» входили «автобусы-гармошки» – длинные двойные и вполне уютные «вагончики» на колесах, троллейбусы и любимец горожан единственный на Арктическом побережье трамвай, которому едва не отметили сто лет. Не успели: рельсы разобрали, провода сняли – и все это вместе с трамвайными вагонами исчезло в неизвестном направлении. Той же участи удостоился троллейбус. Ни троллейбуса, ни трамвая сын Фирсовой уже не застал и поэтому к тряске в скрипучем, вонючем и, как положено, полуживом ПАЗике относился без эмоций, как к явлению из разряда «этовамнемосква». Фирсова же всякий раз, когда приходилось дольше пяти остановок ехать куда-то не на такси, ностальгировала по былому.

Сегодня она ностальгировала вдвойне. Во-первых, потому что повод для поездки был из ряда вон выходящий и диктовался исключительно безграничностью или беспредельностью – кому как больше нравится – материнской любви. Во-вторых, потому что ехали они уже второй час и только потому, что Фирсова умудрилась сесть не в тот автобус и укатить в противоположную сторону. После обнаружения несоответствия пришлось сначала вернуться к отправной точке, а потом вновь от Морского-речного вокзала отправиться на кладбище.

Если бы на то была воля Фирсовой, она бы и осталась на Морском и вдобавок речном вокзале, где ветер с реки гулял ничуть не хуже, чем на кладбище, швыряя в лицо мелким наждачным ноябрьским снегом. Зима еще толком не укутала все, что положено укутать. Река мучительно покрывалась шугой, но никак не могла встать окончательно, сурово темнела всей своей глянцевой ширью. Осенняя грязь между тем замерзла в тех местах, где ее не успели убрать. А поскольку убрать грязь не успели – обычное дело – везде, то и замерзла она повсеместно. Этакие крокодильи наросты по всем дорогам и тротуарам – острые серо-буро-малиновые хребты с намертво вмерзшими в них чудесами разноцветного мусора. Шаркающие старики неестественным образом сгибали негнущиеся колени, перешагивая через препятствия.

Кладбищенского настроения добавляли голые искривленные ветви тополей и иных безымянных деревьев вдоль набережной. Завершали картину уныния и скорби железобетонные остовы то ли еще недостроенного, то ли уже разбираемого новостроя, закрывающего перспективу площади.

На Морском-речном вокзале можно было зайти в не слишком опрятную забегаловку и, грея руки о бумажный стакан горячего растворимого кофе, сквозь веками не мытые огромные окна умиротворенно понаблюдать за предзимьем на улице, размышляя о бренности бытия. А потом, дождавшись ранних сумерек, с чувством исполненного долга отправиться на ближайшем автобусе в сторону родного дома, где тепло, уютно, на кухне желтые обои и такой же солнечный абажур. Но именно обстоятельства, возникшие в стенах этого самого теплого родного дома – двухкомнатной городской квартирки с окнами на две стороны – и заставили Фирсову ни свет ни заря отправиться на кладбище к маме и ее последнему мужу. «Прости меня, Господи!» – и Фирсова мелко и спешно перекрестилась.

– Мама, ты чего? – спросил Игорек, краем глаза уловив материнское движение.

– Ничего. У бабушки прощения прошу, – ответила Фирсова и вздохнула.

Сын понимающе умолк. ПАЗик тряхнуло на очередном препятствии. В коробке из-под обуви что-то громко прошуршало и стукнуло о край.

– Мама, а она точно умерла? – спросил сын.

– Успокойся уже. Вчера надо было спрашивать. А сегодня после ночи в морозилке – точно.

Фирсова и сын старались говорить тихо, но, видимо, получалось плохо. Ехали они на заднем боковом сиденье, спиной к окну. Рядом с ними вместилась сухонькая морщинистая старушка с двумя неживыми гвоздичками. Напротив сидели трое таких же стариков: две бабки и дед. Бабки с пластиковыми цветочками. У деда в руках гребешками наружу небольшие грабельки. Услышав диалог матери и сына, дед нахмурился, на лицах бабок отразился испуг.

Фирсовой остро захотелось открыть лежащую на коленях сына коробку из-под обуви и показать содержимое, а потом полюбоваться реакцией. Но отмолчалась. Оставшийся путь ни она, ни Игорь больше никаких разговоров не вели – от греха подальше.

Повод к их сегодняшнему путешествию случился вчера. В доме у Фирсовой и ее сына жила пресноводная красноухая черепашка – плавала в небольшом бассейне, ела всякую положенную ей еду. И не только. Фирсова не слишком беспокоилась за черепашью жизнь и потому периодически забывала запастись специальным кормом. В такие моменты черепашке, которую звали просто и доходчиво Фрося, доставались кусочки колбасы, а то и сырого мяса. Поесть, как любая живность, Фрося любила. За десять лет, а именно столько ей выпало прожить в семействе Фирсовых, черепашка так и не смогла четко усвоить, когда ей дадут подкрепиться. Еду Фросе давали не по часам, а когда голод испытывала сама Фирсова.

Высунув маленькую змеевидную головку на поверхность, Фрося поедала плавающие там кусочки пищи. То, что тонуло, Фрося поедала на дне. Там была насыпана крупная галька и лежало специальное укрытие, напоминающее то ли коралл, то ли кусок старого дерева с отверстием. Кроме того, в аквариуме имелся приобретенный в зоомагазине искусственный островок суши из неизвестного материала. Черепаха регулярно выползала на берег, дабы окончательно не утонуть.

А еще она – как это положено здоровому животному – испражнялась. Причем постоянно и, поскольку была не кошка, к одному месту никак не приучалась.

В результате Фросиной жизнедеятельности воду в аквариуме приходилось менять через каждые семь дней, а то и раньше. «Среду обитания» черепашке надлежало наливать чистую. Поначалу Фирсова исполняла все по инструкции: меняла воду раз в три дня, предварительно профильтровав и обработав, кормила по часам. Но со временем, здраво рассудив, что живность в естественной среде обитания вряд ли живет столь неестественно, она стала наливать черепашке воду из-под крана, а кормить, когда сама хотела есть. В результате столь ненавязчивого ухода Фрося оставалась миниатюрной на протяжении всех десяти лет своей черепашьей жизни, прекрасно умещаясь на ладони у Фирсовой.

Фросю Фирсовой подарила в свое время подруга со словами: «Декоративная, слишком долго не живет, но радость доставляет». Себе подруга приобрела такую же.

Фрося имела нежно-зеленый мягкий панцирь, а язык, если и высовывала, то никто этого не замечал. Когда Фирсова узнала из Интернета, что «недолгая жизнь» морских домашних черепашек колеблется от двадцати до сорока лет, она спросила у подруги:

– Ты что, нарочно?

– Ничуть, – интеллигентно ответила подруга. – По сравнению с их дикими морскими сородичами, галапагоскими черепахами, которые живут 200–300 лет, это всего ничего.

У Фроси «всего ничего» составило десять лет. Сын Фирсовой в черепашке души не чаял и чем взрослее становился, тем внимательнее относился к Фросе: воду менял чаще, кормил по часам, запретил матери по ночам сыпать черепашке объедки со стола. В конце концов Фирсова отступилась и исключила себя из списка черепашьих опекунов. Ощутив полную ответственность за живое существо, сын просто расцвел. У Фроси появилась специальная еда на все случаи жизни и даже витамины – когда сын выпросил на них деньги, Фирсова невероятно удивилась, но промолчала. На этом, однако, перемены во Фросиной жизни не кончились: по настоятельной просьбе Игоря Фирсова вынуждена была приобрести ультрафиолетовую лампу, «способствующую укреплению панциря черепахи», а также лампу накаливания, «позволяющую поддерживать в аквариуме нужную температуру».

И Фрося начала расти, наверстывая упущенное. Панцирь черепахи приобрел искомый темно-коричневый оттенок. Фирсова приготовилась жить с Фросей ближайшие двадцать лет, безутешно понимая, что сын оперится и улетит из дома значительно раньше и вряд ли при этом заберет с собой черепаху.

Прошло полгода с начала жизни Фроси в режиме «особой заботы», и вот в один хмурый ноябрьский день – а именно вчера – Фирсова, мимоходом заглянув в комнату сына и случайно бросив взгляд в аквариум, который до этого всегда находился на кухне, обнаружила в нем Фросю, плавающую кверху брюхом. Вернее, даже не плавающую, а лежащую на поверхности. Сын спал на неразложенном диване, утомленный домашним заданием, которое он всегда выполнял старательно, усиленно готовя себя к поступлению в вуз. Фирсова хотела погасить свет и тихо выйти, не тревожа сына. Утро вечера мудренее. Но с дивана раздался надтреснутый дрожью голос Игоря:

– Мама, она умерла. Я был плохой хозяин.

У Фирсовой сжалось сердце.

– Мы ее похороним по-человечески, – произнес Игорь выношенную мысль. И Фирсова поняла, что Фрося умерла не сейчас:

– Хорошо, – ответила она, не имея сил для возражений.

А сын между тем продолжал:

– И вот что я подумал. Мы похороним ее возле бабушки, в оградке.

«Ты что, рехнулся?!» – захотелось крикнуть Фирсовой.

– Я в порядке, – сказал Игорь, словно читая ее мысли. – Сама подумай: от черепашки какая проблема, если мы ей там ямку выдолбим (так и сказал – «выдолбим», понимал, что земля замерзла). Да и бабушке веселее там будет.

– Давай завтра, с утра обсудим, – только и смогла промямлить в конец ошарашенная Фирсова.

Сын же между тем продолжал абсолютно спокойно:

– Не вопрос. Но пока, мама, мы ведь не можем оставить ее так, в аквариуме?

– А что же ты хочешь?

– Давай ее хотя бы в холодильник положим, чтобы… Сама понимаешь. Это как людей в морге хранят.

– Что ты несешь! Не людей, а тела. Умерших уже, – не выдержала Фирсова.

– Я это и имел в виду, – все так же спокойно ответил сын и задумчиво добавил: – У всего живого есть душа. Вот бабушка оттуда смотрит…

– Все, хватит! Прекрати. Заладил «бабушка», «бабушка»!

– А что? Она любила всякую животину, и Гена ее зверей любил.

– Ты-то почем знаешь? Под стол пешком ходил…

– Зря ты так, мама, – обиделся сын. – Я хорошо бабушку помню. А ты бы лучше почаще к ней на могилу ездила.

Тут Фирсова не выдержала, подошла к сыну, сидящему на диване, прижала его кудрявую голову к себе и заплакала.

Так вопрос захоронения Фроси был решен.

– Вы что, оба крышей поехали?! – орала в трубку младшая сестра Фирсовой Машка. – Мало маме Крокодила, так вы еще ей и черепаху туда отправляете?!

– Ты ничего не понимаешь, – пыталась объясниться Фирсова.

– Конечно, куда уж мне! Отпевание не заказала? – ехидничала сестра.

– Не богохульствуй! – крикнула в трубку Фирсова.

– Это я богохульствую?! – сестра аж захлебнулась. – Вышли во двор да зарыли под кустом – вот и все дела, если в мусорный бак выбросить жалко.

– Игорь хочет по-человечески, – сказала Фирсова.

– А, ну это меняет все дело. – Сестра в сердцах прервала разговор.

...На улице уже стали пробиваться ранние ноябрьские сумерки, когда они с сыном вошли на кладбище. Без труда отыскали нужную могилку.

– Ну, здравствуй, мама. Здравствуй, Гена, – сказала Фирсова и принялась вырывать из земли засохший бурьян.

Игорь бросился помогать матери.

– Я сама, – остановила его Фирсова. – Иди лучше Фросе пристанище сооруди. Вон, в том углу, – и махнула рукой в правый угол.

Сын поставил коробку на железный сварной столик, открыл, что-то там поколдовал, достал детский металлический совок и присел в углу оградки долбить мерзлую землю.

«Ишь ты, предусмотрительный какой. Совсем взрослый стал», – почему-то с грустью подумала Фирсова. Сама не заметила, как за неспешной работой, обрывая бурьян, стала говорить с матерью: «Взрослый у тебя внук совсем… Хотя видишь, какая еще каша в голове… Прости уж, мам… ну как отказать? Может, у него первое зрелое решение возникло. Это ведь от доброты, от ответственности. И ведь настойчивый какой. Откуда что и взялось! Ведь без мужика ращу. Балую, конечно. А как не баловать? Один он у меня. А мужик что, мама? Ну, нет мужика. Так вышло. Как там вам с Геной? Вместе, небось. Хороший он у тебя был. Все искала да нашла по себе. Подсказала б дочери…».

– Мам, – окликнул ее сын.

– А? – Фирсова дернулась, как от укола, не вполне понимая, где находится, что с ней.

– Мама, ты чего? – дернул ее за руку сын.

Фирсова приходила в себя.

– Все в порядке. Вырыл могилку для Фроси?

– Нет, мама. Знаешь, все-таки неправильно это: хоронить черепашку здесь. Да и совок сломался. Я лучше помогу тебе траву убрать. А завтра давай приедем оградку покрасим. А за Фроську не беспокойся. Найдем у дома подходящее место. И вот еще что: давай больше просто так никого заводить не будем.

Фирсова прикусила губу: «Учись, дура! – и, словно продолжая разговор с матерью, с гордостью произнесла про себя: – Вот видишь, мама, какой мужик растет!»

К своему дому мать и сын подошли уже затемно. И сразу – как в награду – под самым фонарем наткнулись на кем-то вырытую ямку, а рядом горушка песочка, свежая, не смерзшаяся.

– Так не бывает, – сказала Фирсова.

– Бывает, – уверенно отозвался Игорь. Опустился на колени, достал из коробки Фросю, положил в ямку и стал руками нагребать песок.

– Покойся с миром, черепашка. Спасибо тебе, – произнесла прощальную речь Фирсова.

Кто-то из темени за кругом света облегченно вздохнул.

Фирсова взяла сына под руку.

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных