Чт, 26 Мая, 2022
Липецк: +12° $ 58.89 60.90

Инна Путилина. Свадебное платье

16.04.2022 18:28:15
Инна Путилина. Свадебное платье

Повесть

I

В шестом часу утра в ноябре еще совсем ночь. Маша поставила будильник на 5.00, но проснулась раньше. С ней всегда так: просыпается задолго до нужного времени, если боится опоздать. А сегодня никак нельзя опаздывать. К семи часам надо быть в самом далеком районе города, куда ехать троллейбусом минут сорок пять-пятьдесят. Транспорт начинает ходить в половине шестого, так что вполне можно успеть.

Маша стоит у окна, ждет, когда проедет первый троллейбус, чтобы одеться и бежать на остановку. Она не выспалась, аппетита нет, но отщипывает понемногу от бублика и глотает горячий чай.

Дорога пуста, только две легковые машины промчались за полчаса. В доме напротив светится единственное окно. В другом окне свет загорался на несколько минут, потом погас: наверное, к маленькому ребенку вставали, перепеленали, и он опять уснул.

Сегодня первый день осенних каникул. Не надо будить детей, кормить завтраком и провожать в школу; на работу к двум, поэтому Маша решила съездить в комиссионный магазин, взять талоны, чтобы потом сдать вещи: дочкины сапожки и свое свадебное платье. Странно, конечно: в комиссионку брать талоны, как в поликлинику. Но делать нечего: в ближайший магазин, куда сдавала в прошлом году трехколесный велосипед и еще кое-что детское, попасть стало невозможно: на двери постоянно объявление: «Вещи на комиссию не принимаются».

Недели две назад, когда Маша в очередной раз остановилась перед этим объявлением, к ней подошла интеллигентнейшая старушка и рассказала, что есть комиссионный магазин на окраине, где вещи, особенно детские, раскупаются очень хорошо, потому что там рядом автостанция, и люди, приезжающие из деревень, где с зарплатой сейчас совсем туго, часто в него заходят. Правда, чтобы сдать что-то на комиссию, надо сначала получить талончик. Но если подъехать к семи утра, талончик обязательно достанется, потому что талончиков бывает в день двадцать штук, а начинают выдавать в девять.

Посещение комиссионки – мероприятие для Маши крайне неприятное, постоянно кажется, что все вокруг догадываются: у нее нет денег и она очень хочет что-либо продать. Вот и сейчас она внутренне напряжена, старается зацепиться взглядом и мыслью за что-то постороннее, чтобы отвлечься, но не за что: на улице ни души. А мысли кружатся только вокруг проклятых комиссионок...

Первый раз в комиссионку она вынуждена была пойти два года назад, в 92-м. Тогда учителям музыкальных школ второй месяц подряд не выдали зарплату. Была у Маши и другая работа: два раза в неделю музыкальные занятия в детском саду, в том самом, куда водила Лизу и Мишу. Попросили три года назад заменить ушедшую в декрет молодую сотрудницу, которая после декрета рассчиталась, а Маша осталась. Чему была рада: учеников в музыкальную школу с каждым годом приходило все меньше (не стало у людей денег, чтобы учить детей музыке), а на одну ставку двоих детей не прокормишь. Почти все коллеги, те, с кем училась в музыкальном училище, в институте, где-то подрабатывали: в филармонии, в театрах, а то и в ресторанах по вечерам. Пианистам подработку было найти труднее всего: «пианисты хором не играют» – так шутили знакомые музыканты.

Когда и в детском саду сказали, что получки в срок не будет, у Маши мелко, противно задрожало в груди и повлажнели руки. Шел апрель, от прошлогодних летних заготовок ничего не осталось, и было понятно, что через несколько дней будет просто нечем кормить детей.

Лиза училась в первом классе, их кормили бесплатно три раза в день, как и Мишу в детском саду. Но надо было приготовить что-то на завтрак и на ужин. Плюс суббота и воскресенье.

От своего отца совсем уж плачевное материальное положение Маша старательно скрывала: он недавно женился во второй раз, но каждый месяц платил за их трехкомнатную квартиру и за Мишин детский сад. Это была очень серьезная помощь. Без гостинцев он тоже никогда не приходил.

Попросить взаймы было не у кого: все коллеги оказались в таком же положении. Одноклассница и верная подруга Света вела математику в общеобразовательной школе и зарплаты тоже два месяца не видела.

Павел Иванович, директор музыкальной школы, узнал, что часть причитающихся денег можно было все-таки получить в гороно, но не всем, а только одиноким матерям и семьям, где оба супруга работают в сфере образования. Нужно написать заявление, в котором пожаловаться на свое безденежье, комиссия заявление рассмотрит и решит, выплатить ли автору четверть или половину месячной зарплаты.

Маша рассказала об этом Свете, и они сошлись во мнении, что вынести подобное – выше их сил. Однако не прошло и недели, как Света отправилась в гороно с заявлением. С мужем-пьяницей она развелась год назад, алиментов не получала. Родители ей ничем помочь не могли: они работали на стройке и тоже месяцами сидели без зарплаты, а кроме Светы у них было еще два сына-школьника.

Пришла из гороно она очень расстроенная: оказывается, ей и Маше не полагалось никаких выплат, потому что они не матери-одиночки, у детей есть законные отцы, которые и должны их содержать. Едва Света переступила порог, как с ней случилась настоящая истерика: она рыдала, кричала, что не переживет такого унижения. Маша долго не могла ее успокоить.

Запасы продуктов таяли. Оставалось примерно по килограмму вермишели и пшена, плюс полбутылки подсолнечного масла. Сахар закончился, но были еще две баночки варенья: вишня и черная смородина. На день покупалась бутылка молока, полбуханки хлеба и какая-нибудь булка для детей. Пшенную кашу Миша и Лиза любили, а вот молочный суп ели буквально со слезами. По выходным жарили картошку (покупала три килограмма на неделю), посыпали зеленым лучком (на подоконнике в баночках из-под сметаны дочка развела целый огород), и это было большой радостью для детей.

В те голодные месяцы Маша изобрела десерт, который стали готовить многие ее знакомые, – заварной крем. В сладком молоке (лучше, конечно, сливки, но сливки в гастрономе бывали нечасто, да и стоили в два раза дороже молока) надо размешать столовую ложку муки, довести до кипения. В получившийся кисель положить кусочек масла, охладить, а потом хорошенько взбить. Десерт раскладывался в красивые хрустальные бокалы, и дети медленно, смакуя и радуясь, ели. Иногда в крем добавлялась пара ложек сиропа от варенья, и тогда это был уже другой десерт – розовый, ягодный.

И вот наступил день, когда Маша, сдав четыре бутылки (баночки из-под сметаны, в которых рос лук, были перемыты и сданы накануне) и купив молока и хлеба, совершенно отчетливо поняла, что завтра ей будет не с чем идти в магазин. Однако чувства безысходности почему-то не было. Удивляясь этому, она накормила детей, переделала домашние дела и почти спокойная легла спать.

А утром, проснувшись, уже знала, что делать. Ночью ей приснился странный сон: летний день, она быстро идет по центру города, куда-то спешит, у ювелирного магазина ее окружают цыганки, громко крича: «Золото продаешь? Золото, золото покупаем!» Цыгане действительно толпами дежурили возле ювелирного магазина, и Маша видела их там десятки раз. Подивившись необычайной яркости, реалистичности своего сна, она в этот же день отправилась в ювелирный, где сдала в скупку бабушкины сломанные серьги. Деньги поделила пополам: себе и Свете, которая уже и не знала, чем накормить сына. На эти деньги, экономя и считая буквально каждую копейку, дожили до конца апреля, когда перед майскими праздниками учителя получили зарплату за февраль.

Долги по зарплате постепенно выплачивали, но инфляция была такая, что деньги таяли в считанные дни. И в начале лета снова пришлось отправиться в скупку: детям нужны сандалии, да и ее босоножки держались на честном слове. Одежду и себе, и детям Маша шила и вязала сама (вернее, перешивала и перевязывала: из папиной старой рубашки – новую Мише, из своего старого платья – новый сарафанчик Лизе), а вот сапоги тачать еще не научилась, как шутил папа.

На этот раз решила сдать золотую печатку. Много лет назад, когда золото было дефицитом, эту печатку купили с переплатой у спекулянтки. Мама не очень любила украшения, да и печатка показалась слишком массивной, грубоватой, не женской какой-то, а Маше и вовсе была велика. Так и лежала она в шкатулке, как видно дожидаясь своего часа. И дождалась.

Пройдя через торговый зал ювелирного магазина, Маша свернула в подсобку, где принимали золотые и серебряные украшения, и была едва не сбита с ног пожилой раскрасневшейся и рассерженной женщиной. Вслед женщине неслась громкая ругань: «Грязь всякую тащите! На помойке что ли находите?! Себя не уважаете – других уважайте!». Женщина, обернувшись, тоже кричала в открытую дверь что-то злобное.

Помедлив пару минут, Маша вошла. За столом сидела другая приемщица, средних лет, очень худая, с огненно-рыжими кудрями. Когда она подняла голову, Маша увидела ярко разрисованное косметикой лицо, на котором выделялись огромные красные губы. Из глубин памяти мгновенно выплыло странное слово «клоунесса».

Рыжеволосая, бросив беглый взгляд на Машу, вдруг замерла на мгновение и снова принялась разглядывать, на этот раз пристально, детально. Красивая, стройная Маша, очевидно, вызвала у нее неприязнь, потому что она скривила губы и с подчеркнутой брезгливостью невероятно долго через лупу рассматривала печатку, разумеется, тщательно промытую накануне.

– Что, немодная? – наконец изрекла клоунесса, презрительно усмехаясь и кивая на печатку.

– Как видите, – тоном, не предполагающим продолжения разговора, ответила Маша. В подобных ситуациях она всегда отвечала мгновенно, не задумываясь, появлялась и нужная интонация: холодная, отчужденная, даже высокомерная. Но все это было чисто внешнее. Обида, недоумение (за что?!) захлестывали душу, и долго-долго потом было больно вспоминать об этом.

Осенью снова задержали зарплату, и пришлось ехать в другую скупку, сдавать свое колечко с розовым камешком. Вернее, камешек Маша аккуратно вытащила при помощи отвертки (с камнями золото в скупку не принимали), дав себе слово: когда закончатся голодные времена, заказать с ним в ювелирной мастерской кулон или колечко для Лизы. Верила ли она, что эти времена когда-нибудь закончатся? Скорее нет, чем да. Но как же хотелось верить!

В феврале грипповали дети. Лиза дней через десять совсем выздоровела, а Миша все кашлял и кашлял, потом у него обнаружили хрипы в легких. Нужны были уколы – дорогие антибиотики, и Маша, за время болезни детей истратившая на лекарства все деньги, отвезла в скупку последнюю золотую вещь – мамино обручальное кольцо.

Обо всех этих приключениях она, кроме Светы, никому не рассказывала. Даже двоюродной сестре Тане, дочери папиного старшего брата дяди Васи. Таня и ее муж больше сидели в отпусках без содержания, чем работали, кое-как выживали на пенсии родителей, а вот давать советы, обсуждать и осуждать и Таня, и ее мать были очень горазды, да и папе разболтали бы. В советах Маша не нуждалась: это была ее жизнь, ее дети, и что для них хуже, что лучше, она решала сама.

Посещение скупок стало тяжелым испытанием, поэтому маленькую ванночку, стоявшую без дела в кладовке, решила продать по объявлению. Дефицитом было практически все, а если что и появлялось в магазине, то по такой цене, что многим оставалось только руками развести.

И Маша дала объявление в газету: «Ванну детскую, пластмассовую, розовую, в отличном состоянии, продаю. Звонить после 19 часов, спросить Марию», указала цену и свой домашний телефон.

II

Позвонили уже в день выхода газеты. Пожилая женщина радостно рассказывала, что ванночка им нужна именно розовая, что у ее младшего сына вчера родилась дочка, что дождалась она, наконец, внучку, что у старших сына и дочери мальчики, а так хотелось девочку... Маша, все это выслушав, продиктовала свой адрес. Завтра вечером за ванночкой придет сын звонившей женщины.

На следующий день в музыкальной школе был концерт для родителей, выступали двое Машиных учеников, она сама играла пьесу Шуберта, и Лиза с Мишей остались после сольфеджио послушать. Домой вернулись к семи часам вечера, едва вошли, как в дверь позвонили: очевидно, пришли за ванночкой.

Маша открыла. На пороге стоял высоченный, широкоплечий парень лет двадцати пяти, с кудрявым русым чубом и крупными чертами лица. «Емеля из сказки, – усмехнулась про себя, – или Иванушка-дурачок». При виде Маши зрачки у гостя на мгновение расширились. «О-о!» – непроизвольно выдохнул он.

Маша не успела переодеться после концерта и была при полном параде: в лучшем своем темно-вишневом платье с кружевным воротничком, с модной прической, подкрашенная. Она, конечно, знала, что красива, может быть, даже очень красива. Много раз слышала, что похожа на молодую Наталью Варлей, только стройнее, изящнее. Но получать бонусы от своей красоты не умела, а скорее, не хотела. Поздоровавшись без улыбки, пригласила парня войти.

– Меня зовут Олег, – зачем-то представился он и, не сводя глаз с Маши, принялся рассказывать, как долго искал их дом, чуть не заблудился. (Дом напротив остановки, только дорогу перейти. Как тут можно заблудиться?) Он говорил и говорил, про свою работу (работал монтажником), еще про что-то. Лиза с Мишей принесли ванночку, унесли деньги, а он все говорил. Дети ежеминутно выбегали в коридор, а он продолжал рассказывать о каких-то своих знакомых, громко смеялся... Только минут через двадцать удалось наконец выпроводить назойливого гостя.

– Дурак какой-то! – обиженно констатировал Миша, едва за гостем закрылась дверь.

– Точно! – поддержала брата Лиза. Дети проголодались, а разогреть себе ужин не могли: им не разрешалось самим включать газовую плиту.

Дней через пять Олег позвонил, но Маша не стала с ним разговаривать, соврала, что у нее гости. Через два дня он снова позвонил, Маша молча положила трубку. Она уже жалела, что дала это дурацкое объявление. Вечером зашла соседка тетя Валя. Оказывается, Мишаня успел разболтать, как они продавали ванночку, и тетя Валя пришла поругать Машу: зачем дала в газету объявление с телефоном, зачем дала свой адрес чужим людям, мало ли что у них на уме, а дети по вечерам, бывает, одни дома сидят. Маша, честно говоря, и не подумала об этом, хотя следовало бы. Она успокоила тетю Валю, сказав, что больше ничего продавать по объявлениям не собирается, просто ванночка мешала, занимала много места. Олег не показался опасным, а что было у него на уме, легко было догадаться.

Через неделю, возвращаясь вечером с работы, Маша увидела, что у подъезда топчется Олег. А возле соседнего подъезда, заложив руки за спину, прогуливалась бабка-пенсионерка. Имени ее Маша не помнила, зато абсолютно точно знала, что ни одна сплетня, ни один скандал во дворе не обходился без ее участия. Олег, заметив Машу, устремился ей навстречу. Бабка с выражением хищного любопытства вытянула шею. Но Маша уже решила, как поступить.

Растянув губы в улыбку, она подошла к Олегу и взяла его под руку со словами: «Мне надо поговорить с вами». Бабка, делая вид, что прогуливается, стала понемногу приближаться. Маша увлекала сопротивляющегося Олега подальше от дома, и они вышли на центральную улицу. Маша оглянулась: бабка-сплетница показалась из-за угла. Олег, глупо улыбаясь, пытался о чем-то спрашивать, но она не вслушивалась. Когда перешли через дорогу и были уже на остановке, Маша заговорила:

– В моем телефоне есть определитель номера (не было его, конечно!), так что ваш телефон я знаю. Если вы еще хоть раз приблизитесь к моему дому или позвоните, я обращусь в милицию, скажу, что вы угрожаете мне и моим детям. Соседи вас видели, они подтвердят. А теперь садитесь в автобус и поезжайте к своей семье!

На лице Олега было написано совершенное непонимание происходящего. Маша повернулась и пошла домой. Красивый, почти новый комбинезон, из которого Миша быстро вырос, она через пару недель сдала в ближайшую комиссионку.

…Мысли так и вращались вокруг этих проклятых магазинов, поход в которые по нервным затратам приравнивался к посещению стоматолога. А в доме напротив светились уже три окна. Проехала легковая машина, через пару минут еще одна, потом еще... Вот, наконец, раздалось знакомое нарастающее гудение, и Маша увидела приближающийся к остановке троллейбус. Посмотрела на часы: без пятнадцати шесть. Быстро оделась и вышла из дома.

Ее встретил темный безмолвный двор, ни одной живой души вокруг – стало страшновато. На центральной улице кое-где горели фонари. «Это уже веселее», – думала Маша, обходя сияющие желтым светом лужи. На остановке разглядела две фигуры, опять стало страшно. Что за люди? Вдруг пьяные? Подошла ближе и увидела, что это старичок со старушкой, а рядом с ними несколько больших сумок – до автостанции, значит, едут, ей тоже выходить на этой остановке. Вздохнула облегченно.

К магазину подошла еще до семи и была в очереди четвертой. Накинула капюшон – не от ветра, а чтобы лицо закрыть. В этом районе шансов встретить знакомых мало, но все равно опасалась, решила стоять в очереди молча, ведь по голосу легко узнать человека. Скоро подошла немолодая женщина и заняла очередь за Машей, потом стали подходить еще и еще. Очередь разделилась на группки, люди обсуждали цены на продукты, инфляцию; два старика, оказавшиеся в женской очереди, говорили о политике, обсуждали депутатов. Маша молчала.

Ровно в девять дверь магазина открылась, и люди стали входить по одному. Выходили с маленькими кусочками картона в руках – талонами. Маша тоже получила талон, на котором было написано: «11. 11 9.40 две вещи». Значит, ровно через неделю утром она должна будет привезти в этот магазин сапожки и свадебное платье.

Сапожки эти Лизе достались случайно: дочке Машиной коллеги родственники привезли из Чехословакии, но что-то напутали с размером, и сапожки оказались малы. Стоили недешево, но Маша отложила все другие покупки, папа добавил недостающую сумму, и сапожки купили. Вот была радость для Лизы! Кожаные, красные, на белой подошве, отделанные пушистым белым мехом – она даже не мечтала о таких. Маша распустила свой старый красный свитер, и этой пряжи хватило на шапочку, шарфик и рукавички для дочки, которые и связала за ноябрьские праздники. Пальтишко у Лизы синее: синий и красный – прекрасное сочетание, и всю зиму девочка проходила такая нарядная. За лето заметно подросла, и когда в сентябре примерила любимые сапожки, они оказались малы. Маша смазала сапожки кремом для рук, расчесала мех и положила в коробку – приготовила к продаже.

А вот со свадебным платьем дело обстояло сложнее: видеть его дети не должны, чтобы не рассказали папе или еще кому-нибудь.

III

Троллейбус оказался полупустым. Устроившись на заднем сиденье, Маша отогревалась и думала о том, как все интересно сложилось со свадебным платьем. Ведь и не вспоминала даже о его существовании, хотя купленное в дорогом берлинском магазине, оно, пожалуй, было теперь самой ценной ее вещью. После свадьбы бабушка выстирала, выгладила платье и спрятала в нарядную, белую с золотом коробку, в которой его и привезли из ГДР. Несколько раз платье доставали, просто чтобы полюбоваться, но это было давно.

И вот две недели назад вспомнила про платье и решила его продать. В тот день, в воскресенье, когда Маша готовила обед, часто поглядывая в окно на играющих во дворе Лизу и Мишу, пришла раскрасневшаяся, запыхавшаяся и расстроенная соседка тетя Валя с неожиданной вестью: на рынке она встретила Машину свекровь.

– Они же, вроде, в Москву уехали? – спрашивала тетя Валя. Но Маша не знала, что ответить: с бывшим мужем они не виделись больше двух лет, алиментов добиться не получалось, все попытки судебного исполнителя разыскать его оказывались тщетными. Знакомые слышали от других знакомых, что он уехал в Москву, а где жил на самом деле – кто его знает.

Выпив залпом стакан компота и немного отдышавшись, тетя Валя начала рассказывать:

– Возвращаюсь я с рынка и вижу у подземного перехода Райку! (Мир тесен: много лет назад Машина свекровь и тетя Валя работали в одном детском саду, свекровь няней, а тетя Валя завхозом). Я подошла и начала по-хорошему: «Рая, как же так можно: деткам своим Юрка не помогает. А детки-то какие: вежливые, учатся хорошо, на пианино играют. Миша на тебя как похож, Лиза красавица растет». А она мне со злобой: «Хватит нам одной красавицы. Ей, кроме денег, ничего не нужно». Тут я возмутилась: «Да как же не стыдно тебе! Маша на двух работах работает. А Юрка ни рубля не присылает». А она мне: «Юрке самому полгода на работе зарплату не платят!» А я ей: «Так как же они живут, если им зарплату не платят?» А она отвечает: «Крутятся!» Тут уж я не выдержала, возвысила голос: «Детки малые не могут крутиться, а кушать им надо каждый день! Людей вы не стыдитесь, так хоть Бога побойтесь!» А она зыркнула на меня да как заорет на весь рынок: «Что, Юрка мой ей не нужен, а деньги его нужны?!» Люди кругом стали останавливаться, на нас смотреть, а она еще громче: «Юрка мой не нужен, а деньги его нужны?!» Я бегом от нее бежала: стыд-то какой, все оглядываются! И что же они за люди такие?!

Этот вопрос тетя Валя задавала часто, но еще чаще Маша задавала его себе сама и не находила ответа.

Семья Юры понравилась и Маше, и ее родителям, когда они познакомились. С позиции теперешнего Машиного понимания понравился Анатолий Иванович, отчим Юры, который воспитывал его с пяти лет: немногословный, серьезный, инженер-проектировщик, начальник отдела в крупном строительном тресте, а в свободное время – заядлый рыбак и шахматист. Свекровь оказалась на пятнадцать лет моложе его, парикмахер по профессии, хозяйственная, улыбчивая, всегда нарядная, очень ухоженная, любительница гостей, посиделок и развлечений. Она была приветлива с Машей, а Юра часто приглашал Машу к себе домой. Решение сына жениться приняла с восторгом и сразу начала деятельно готовиться к свадьбе: ленты для украшения машин, наряды себе, Анатолию Ивановичу и Юре, кого пригласить, что приготовить...

Уже после свадьбы Маша узнала, что свекрови едва исполнилось восемнадцать, когда она родила Юру от своего одноклассника. Тот уже служил в армии, но ему выхлопотали отпуск и поженили юных родителей. Юрин отец пришел из армии, но жизнь у супругов не заладилась. «Молодые были, погулять хотелось», – так кратко прокомментировал развод родителей Юра. Дед и бабка по отцу Юре помогали и оставили в наследство однокомнатную кооперативную квартиру, за которую уже были выплачены деньги. «Я жених завидный: с углом!» – шутил он перед свадьбой.

– А ведь какая Райка тварь двуличная! —продолжала тетя Валя возмущенно. – На свадьбе-то вашей на людях обнимала да целовала Анатолия, а после свадьбы сразу и выгнала. Вот тварь двуличная!

Ну, выгнала-то она его не сразу, через полгода почти. Сообщение мужа о том, что его мать и отчим разводятся, очень огорчило Машу. На вопрос «почему?» Юра только пожал плечами. А вскоре Маша все узнала от самой свекрови.

Раиса Петровна зашла к ним неожиданно в середине дня. Маша только что вернулась с работы, Юры еще не было. Выглядела свекровь как-то странно. Впрочем, она тут же объяснила: возвращается с похорон (у ее подруги умер отец), с раннего утра готовила для поминок, очень устала, а когда на поминках выпила пятьдесят граммов, ее сразу развезло. Решила вот зайти к молодым отдохнуть (подруга жила через дом от Юры с Машей), а потом уж ехать домой. Насчет пятидесяти граммов Маша сильно засомневалась: там и ста пятьюдесятью, скорее всего, не обошлось.

Свекровь попросила заварить чаю покрепче и разоткровенничалась. Рассказывала, что мужа она терпела только из-за его хорошей зарплаты, а теперь, когда Юра выучился и женился, этот старпер ей даром не нужен. Да у него еще в придачу мать, которой «сто лет в обед».

– Бабку кондрашка хватит, а я горшки за ней носи? – горячилась свекровь. – Нет уж, надо разводиться, пока не поздно. А что? Я еще молодая, мужика себе найду, и не одного, если захочу. А с этого пенсионера (Анатолию Ивановичу недавно исполнилось пятьдесят восемь лет) толку никакого. У мужика должно быть – во! (свекровь показала неприличный жест), а этот...

Увидев, что Маша густо покраснела и прячет глаза, свекровь рассмеялась:

– Ох, какие мы культурные! А ты что, не за этим что ли замуж выходила? – И с громким хохотом она показала еще один неприличный жест.

Маша сгорала от стыда: в свои неполные двадцать лет она никогда не вела подобных разговоров. О том же, что наговорила свекровь, она никому не сказала.

…Тетя Валя продолжала что-то говорить, но Маша не слушала: она обдумывала только что родившуюся мысль: продать свадебное платье. Все выстроилось в цепочку: чешские сапожки, которые стали дочке малы, встреча с интеллигентной старушкой у комиссионки, а теперь и платье. Маша не могла поверить в то, что ее мечты относительно дня рождения папы и Миши могут стать реальностью. Если, конечно, сапожки и платье купят.

Папа и Миша родились в один день, 15 декабря. («Вот подарок так подарок от дочки получил, на всю жизнь подарок», – восхищался папа, узнав, что Маша родила мальчика. Вопрос о том, как назвать малыша, не стоял: только Миша, в честь дедушки). Праздников особых в последнее время не устраивали, но посидеть вечерком в узком кругу собирались обязательно: папа с женой, соседи тетя Валя с дядей Ваней – старые друзья родителей, Света с сыном Антошкой. Маша давно запланировала подарить папе хороший одеколон, из тех, которые бывали у него раньше. В последние год-полтора появились новые магазины с непривычным названием «коммерческие». Цены в них были высокие, но среди всеобщего дефицита эти магазины казались сказочными.

Во-вторых, Мише нужен спортивный костюм. На физкультуру он ходит в Лизином старом, который выглядит еще неплохо, но штанишки и особенно рукава коротковаты. Маша переживала, что одноклассники это заметят и начнут дразнить. В таком возрасте кошек и собачек дети жалеют, подкармливают, а друг к другу бывают безжалостны, не прощают тех, кто чем-либо выделяется из общей массы, причем не важно: в худшую или в лучшую сторону выделяется, ведь понятия о плохом и хорошем, по сути, еще и не сформировались.

Ну и в-третьих, Маша давно мечтала порадовать детей большим тортом «Золушка». Печенье, пирожки с простыми начинками (картошка, капуста, рис с яйцом), сладкие яблочные пироги пекла часто, раз в неделю, а когда и чаще, и дети их очень любили. К праздникам обязателен был домашний торт: на магазинные денег не хватало. «Золушка» же был торт-мечта: бисквит, два вида суфле: сливочное и шоколадное, абрикосовый джем, шоколад и много красивых нежных розочек. Кондитерское чудо весило два с половиной килограмма и стоило раньше очень недешево – четырнадцать рублей, а уж сейчас-то... Впрочем, имелся и плюс: торт теперь не надо заказывать заранее, можно купить свободно: для многих из-за высокой цены он превратился в мечту. Как бы обрадовались Лиза с Мишей, пробовавшие «Золушку» только один раз, да и то в гостях!..

IV

...Через два дня после поездки в комиссионку Маша дождалась, когда дети уснут, и достала с антресолей коробку с платьем. Купленное одиннадцать лет назад, оно выглядело гораздо лучше всех свадебных платьев, которые Маше довелось видеть в последнее время. Лиф из блестящего шелка с красивым декольте, переходящим на спину, многослойная пышная юбка из легчайшего шифона и такие же пышные рукава до локтей. Платье принцессы. Kleid fur Prinzessin – так написано золотыми буквами на глянцевой белой коробке.

Тот год был, наверное, самым счастливым в жизни Маши: она с отличием окончила музыкальное училище, поступила в институт на заочное отделение и после установочной сессии поехала с родителями в ГДР по туристической путевке, а на осень была назначена свадьба. Маше только-только исполнилось девятнадцать, и, сообщая родителям, что собирается замуж, она немного боялась того, как они воспримут это известие. Но отец с матерью не были против: Юра старше на пять лет, отслужил в армии и оканчивает строительный институт, у него есть доставшаяся по наследству от деда однокомнатная кооперативная квартира.

Самые лучшие впечатления остались от поездки в ГДР. Два альбома с фотографиями, сделанными там, бережно завернутые в старую занавеску, уже который год лежали на антресолях: после смерти мамы Маша так ни разу и не решилась их открыть, потому что счастье, запечатленное на фотографиях, ранило так же больно, как и горе.

Маме в тот год исполнилось сорок, но ее принимали за Машину сестру. Папа звал их «мои девчата». Сколько Маша себя помнила, рядом всегда была бабушка Настя, папина мама (другая бабушка умерла, когда Маше не исполнилось и года, оба дедушки погибли на войне). Бабушка Настя любила невестку, звала ее дочкой, и все у них в доме шло по-доброму: по праздникам приходил дядя Вася с семьей, на каникулах жила его дочь Таня, Машина ровесница и подружка, летом из деревни приезжали мамины родственники с детьми. Было шумно, весело, пахло борщами и пирогами…

После свадьбы Маша с Юрой стали жить в его квартире. Юру (с помощью отчима, конечно) распределили в строительную организацию, проектирующую сельскохозяйственные объекты для десятка областей. Машу пригласили работать в музыкальную школу, которую она окончила. Через полтора года после свадьбы родилась Лиза. Бабушка приезжала каждый день помогать Маше, мама по выходным. Свекровь навещала редко: у нее началась бурная личная жизнь, каждые полгода менялись сожители.

Но когда же, когда все сдвинулось и пошло не так? Когда полнокровная и счастливая жизнь их маленькой семьи дала трещину? Маша часто задумывалась над этим.

Может быть, тогда, когда Юра отказался позвонить Анатолию Ивановичу и поздравить его с днем рождения?

– Он матери моей был муж, да и то она с ним развелась, а мне никто.

– Он воспитал тебя!

– Вышла бы мать за другого – другой бы воспитал.

Или когда свекровь купила Юре больничный, чтобы он съездил с ней в Москву за вещами, которые (Маша узнала об этом только через два года после свадьбы) она покупала для перепродажи?

Машу очень расстраивало то, что муж часто ссорился с коллегами и начальством, но он заявил, что хорошие отношения на работе ему «без надобности»: отработает положенные по распределению три года и рассчитается.

– За сто сорок рэ вкалывать, да еще и командировки!

– Да ведь командировки – одно название: в соседнюю область на день-два.

—Я хочу засыпать не в засранной районной гостинице с тараканами, а в своей постели, рядом с тобой!

Зарабатывал Юра, и правда, немного. Машины родители постоянно помогали. Сама она, как только перестала кормить малышку грудью, вышла на работу. Семь остановок троллейбусом, и их встречает бабушка. Передав ребенка с рук на руки, Маша спешит в музыкальную школу, это недалеко от дома родителей: всего десять минут быстрым шагом.

На выходные Лизу забирали родители: по субботам у Маши занятия в институте. А субботними вечерами они с Юрой ходили в кино или на концерты: слушали Лайму Вайкуле, «Песняров», «Машину времени», Леонтьева; без особого энтузиазма муж бывал с Машей в филармонии, на концертах классической музыки. Юре очень нравилось, что на жену обращают внимание, даже оглядываются, поэтому по субботам он развивал бурную деятельность: мыл полы, бегал за продуктами, пытался даже что-то готовить, лишь бы Маша сходила в парикмахерскую, нарядилась и выглядела «сногсшибательно» – лучший его комплимент.

Но особенно муж любил, когда к ним приходили гости и Маша удивляла их каким-нибудь особенным блюдом: запеченным в духовке мясом «по-славянски» или домашним тортом «Наполеон». Гостями были обычно Юрины однокурсники с женами и девушками, Машиных подруг он не особенно жаловал.

Отработав положенные три года по распределению, Юра рассчитался. Все лето ездил со свекровью: Москва, Рига, Минск. В моду вошли шубы из искусственного меха, свекровь покупала их по 140-150 рублей, а продавала в два раза дороже.

Осенью Юра устроился на новую работу, вернее, его устроил на металлургический завод в свой цех, где был начальником, друг свекрови, сразу мастером участка. Работа трехсменная, но платили очень хорошо. Бабушка сидела с Лизой, Маша работала на полторы ставки, с деньгами стало гораздо лучше, появилась возможность сменить мебель. Юра очень хотел второго ребенка, сына. Маша не решалась: ведь институт еще не окончила. Но когда забеременела, обрадовалась. Счастливый муж по вечерам, подхватив ее на руки, кружил по комнате, с каждой получки приносил подарки...

Юра проработал на заводе полтора года и рассчитался. («В три смены вкалывать – не на пианино играть!») Опять ездил со свекровью в Москву, покупал вещи, продукты, которые свекровь перепродавала. Маша окончила институт с красным дипломом, что, впрочем, нисколько не обрадовало мужа, а когда Мише исполнилось восемь месяцев, вышла на работу.

И снова каждое утро семь остановок троллейбусом, и снова их встречала бабушка, брала Мишу; Лизу Маша отводила в детский сад и спешила в музыкальную школу. О том, что муж не работает, никому не рассказывала. Работу он и не искал: деньги есть, холодильник полон московских продуктов, одеты хорошо. Но, встретив на улице однокурсника, который был начальником ЖЭКа, принял его предложение и устроился мастером.

_________________________________

Впервые в «Петровском мосте». И.Путилина по профессии преподаватель, живет в Липецке. Полностью повесть читайте в печатной версии журнала "Петровский мост"

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных