Вт, 18 Января, 2022
Липецк: -4° $ 74.29 84.07

Ирина Иваськова. Венегрут и Вокобан

11.01.2022 11:30:08
Ирина Иваськова. Венегрут и Вокобан

Рассказ

…И ведь каждый февраль кажется – нет, не выйдет, не в этот раз. Не пропустят, не разрешат. А ход все уже, все ниже – с легкостью проносятся сквозь него дети или собаки или те счастливчики, что вообще не замечают смены времен года – все-то им радостно, все-то светло – и снег в лицо, и ледяной ветер. И неправда, что я отказываю им в душевной тонкости – проявляю эдакий погодный снобизм: ишь, простодушные, резвятся, пока я страдаю; но нет в моих мучениях ничего возвышенного, а только низкий темный ужас: неужели и вправду в этот раз не получится, неужели не пройду?..

Так думал мужчина, медленно идущий по широкой, устланной обветренным гранитом набережной. Звали мужчину Иваном, фамилию он носил звучную – Громов, и переживал он напрасно – март уже распахнул все возможные двери и порывистым, шумным ветром, свободно пролетавшим сквозь пустые ветви деревьев, подталкивал редких прохожих в спины: ну же, ну, еще шажок!

Громов глянул на укрепленный у запястья браслет шагомера. Две тысячи. Еще две – и можно поворачивать домой…

            * * *

Температуру полагалось сбивать лишь после тридцати восьми и пяти – и Громов послушно ждал, пока серебристый столбик ртути преодолеет положенные зарубки. Ближе к тридцати восьми Иваном овладевала сонливость, и он, перемигивая словно бы высохшими от жара глазами, разглядывал книжную полку, установленную ровно напротив кровати.

На первый взгляд книжные корешки сливались в одно неяркое полосатое полотно, но легкое напряжение зрения выделяло из коричневого и зеленого золотые буквы, упрямо не обретавшие смысл.

– Во-ко-бан… – шептал Громов и тянул градусник из подмышки, – Ве-не-грут… – и снова пытался сфокусировать зрение на серебристой полоске и пройденных ею отметках – тридцать восемь и восемь. Пить аспирин и спать.

Расталкивая книги, спускались с полки и подходили к кровати два господина, еле видные в свете ночника. Глядели на Громова с укором – мол, что же это, температура-то детская, а так расквасился.

– Позвольте представиться… – говорил один, белобородый, и приподнимал над головой мягкую коричневую шляпу… – Венегрут.

Второй – почти лысый, низко усадивший очки на длинный нос – ничего не говорил, а только улыбался, и улыбка у него была неприятная.

– А это мой хороший друг, – вежливо продолжал человек в шляпе. – Господин Вокобан.

Громова обдавало жаром, и просыпался он весь в поту.

На пятый день температура упала, странные господа больше не появлялись, и с облегчением сложил Иван золотые буквы на корешках в ясные знакомые фамилии.

Болезнь отступила, оставив Ивану лишь слабость и внезапные сердцебиения, непривычные ему – высокому, крепко скроенному, о недугах раньше и не помышлявшему. Врач велел ни в коем случае не волноваться и гулять, но осторожно, без излишеств – и теперь каждое утро Громов проходил положенные километры вдоль холодно блещущего речного полотна – туда и обратно.

            * * *

Вода смешивала солнце и ветер, срисовывала с неба быстрые облака, и Громов, останавливаясь у толстой гранитной ограды, чтобы отдышаться, вглядывался в глубину с отвращением – казалось ему, что лежат на речном дне вместе с мусором, камнями и битым стеклом чьи-то дурные, опасные секреты.

– Ве-не-грут и Во-ко-бан, – повторял он, пытаясь уловить в бессмысленных словечках явно слышимый, но никак не дающийся ему ритм, пожимал плечами и спешил в ближний супермаркет за кошачьим кормом для Изюма.

Лешкиного кота жена принесла в самый разгар Ивановой болезни, объяс-нив, что Лешка тоже заболел, но кажется, слегка посерьезнее, чем Громов, и за котом нужно присмотреть – на время, конечно. Изюм – старый, лохматый и молчаливый – отнесся к смене дома со смирением. Походил по комнатам, с особенным вниманием вглядываясь в темноту под шкафами, а потом устроился в кресле. Там и спал, отзываясь лишь на шелест пакетиков с кормом; быстро покрыл велюровую обивку густым слоем серой шерсти, и Громов сквозь жар слышал, как ворчала на эту бесконечную линьку жена.

Между температурными атаками Громов собрался было позвонить Лешке, но строгий голос в телефоне сообщил, что абонент сейчас недоступен. Ничего удивительного, успокаивала жена, – Лешку-то пару дней как забрали в больницу. Иван отнесся к этой новости с равнодушием, отчего-то почувствовав себя старым котом – какая, к черту, разница, лежишь ты на Лешкином диване или на двуспальной кровати – если нет у тебя ничего, кроме полосок книжных корешков, странных снов и сухих щелчков таблеток, выскакивающих из своих фольгированных гнезд.

            * * *

– И что за идиотская мода – все нараспашку, – ворчал про себя Громов, в очередной раз бредя привычным набережным путем и глядя на двух девчонок, обнимавших друг друга с радостным смехом. – Вчера, наверное, расстались, сегодня увиделись, и чего веселиться…

Девчонки, звонко расцеловавшись, двинулись навстречу Ивану, не размыкая рук, и мартовский ветер переплетал между собой их длинные шарфы и полы пальто. Громов хмуро разглядывал девчачьи лица, аккуратно покрытые косметикой, словно бы обработанные фотографическими фильтрами, и думал о жене: интересно, если бы ее так накрасить, что бы вышло? И он представил жену, идущую вот так вдоль реки в расстегнутом пальто – без шапки или платка, чтобы волосы летали возле лица, но потом вспомнил, что у жены давно уже короткая стрижка, и отчего-то пожалел ее почти до слез.

Девчонки прошли мимо, не взглянув на Громова, и свернули влево – на широкую лестницу, ведущую от набережной к парку. Иван представил, как бежит за ними, окликает их и что-то шутит про то, что они нараспашку, а он укутанный; и даже испугался от абсолютной невозможности никоим образом, ни самым краешком войти в их жизни. Чтобы справиться со страхом, стал думать о привычном – о том, как легонько позвякивают на худых руках жены ее кольца – она зачем-то носила их по два на одном пальце; об Изюме, спящем в усеянном шерстью кресле; о Лешке, лежащем сейчас где-то в больничной палате.

Ветер рванулся влево – вслед за девчонками, и вдруг, словно бы вспомнив о Громове, вернулся, захватив с собой отголосок сладкого знакомого запаха.

            * * *

Дачу сняли на две недели – дивную: легкую, светлую, будто бы кружевную. Громов тогда был женат совсем недавно – полгода как, – но любовь его к жене была уже не жадная, свирепая к чужакам, а щедрая, полная, простая. Счастьем хотелось делиться, и присутствие рядом постороннего, но приятного человека – друга детства, а с недавних пор и коллеги – ощущалось не как досадная помеха, а как множитель, усилитель радости. Громов, бывший до встречи с женой немного толстокожим, но обученный горячей своей любовью чувствовать тоньше и глубже, быстро сообразил, что Лешка влюбился в его жену – и, может быть, сам не осознает этого; оттого появилось в их недолгом отпуске что-то загадочное, трагичное; и в самой простой, привычной с детства загородной обстановке – выцветших кружевах занавесок, тряпичных ковриках, жарком полуденном солнце, падающем на крашеную фанеру пола, – дрожало пугливым зверьком то, о чем нельзя говорить вслух.

Иванова жена была тогда редкой красавицей, но ни описать, ни уловить эту красоту словами было нельзя. Юность светилась в ее лице, и все тело ее будто бы летело вверх – от вздернутых уголков глаз и пышных светлых волос до острых локтей и коленок, всегда готовых к бегу, танцам и прыжкам.

И Лешка – меленький, рыжий, тощий как двенадцатилетний мальчишка, щурился, ослепленный, а Громов посмеивался, ревновать и не собираясь.

После недели оглушающей жары три дня шел дождь – жена куталась в чужой цветастый платок и бледнела от холода. Иван пытался топить печку, ломая спички и чертыхаясь, а Лешка, к прохладе нечувствительный, бродил босиком по заброшенному огороду, выискивая улиток и земляных червей, стаскивая их к мокрому крыльцу и безуспешно – к дикому хохоту
Громова – выстраивая в ровные ряды невиданного дождевого войска.

Ушли и дожди. Жара не вернулась, кружевную дачу окутало нежное августовское тепло, и стыдливо розовела в заросших длиннейшими усами грядках мелкая клубника.

За день до отъезда затеяли костер – и Лешка, щурясь чуть больше, чем обычно, бросал в огонь карамельки, купленные в сельском магазинчике, но так никем и не съеденные. Пахло жженым сахаром и бумагой; костер залили двумя ведрами воды, но запах впитался в волосы и одежду, летел вслед за ними по ветру и оставил их лишь в городе после основательного мытья и стирок.

            * * *

– Слушай, я что придумал! Помнишь дачу? Ну, ту, что мы снимали вместе с Лешкой? В тот год, когда поженились? Червяков он еще таскал, конфеты жег? Ну? Вот выздоровеет он, и давай снова поедем? У Лешки наверняка телефон хозяев остался! Изюма возьмем – пусть гуляет. Ну, что ты молчишь, помнишь же?

Путаясь в шарфе, смеясь, освобождаясь от толстого пуховика, Громов го-ворил и говорил, проклиная между словами свою одышку, видя полные слез глаза жены и ее распухший, покрасневший нос – она всегда так краснела от плача, и все уже понимал и принимал, но не в силах был остановиться. Задыхаясь и все еще не умолкая, Иван впускал в себя отчаяние – долгое, тяжелое, густое, – но никак не мог позволить уйти тому жженому карамельному ветру, и сквозь настоящее и будущее горе точно знал, что горе это когда-нибудь кончится, а ветер уже никогда не утихнет.

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных