Чт, 26 Мая, 2022
Липецк: +12° $ 58.89 60.90

Лариса Семенищенкова. Лауреат

16.04.2022 17:49:35
Лариса Семенищенкова. Лауреат

Рассказ

Рейсовый автобус, как обычно, безнадежно застрял в пути между пунктами А и Б. Водитель колдовал над заглохшим двигателем, употребляя сначала самые распространенные, потом изысканные магические выражения. В конце концов, он отчаялся, присел на обочину дороги и закурил… Что поделаешь – российская глубинка, где все дороги похожи: по какой бы ни ехал, готовься к выходу в самом неподходящем для этого месте.

Нам, по крайней мере, повезло с погодой, и мы, то есть горе-пассажиры, загорали на траве в ожидании чудесного исхода, стараясь извлечь хоть какую-нибудь пользу из нашего вынужденного общения. Я ехал в пункт Б по журналистским делам, мой собеседник – куда-то дальше. Мы уже, как говорится, притерлись и пофилософствовали о превратностях нашего климата, о рыбалке и сенокосной страде, обсудили прошедшие и предстоящие культурные мероприятия, политическую обстановку в стране и за рубежом, поиронизировали по поводу последнего футбольного матча нашей сборной… Именно когда водитель закурил, общие темы нашей беседы, кажется, были исчерпаны. Июльское солнце стояло в зените, земля дышала теплом, от леска тянуло запахом сухой хвои… А впрочем, что может быть замечательнее: журналист и художник в свободном пространстве между лесом и полем в лучшую пору нашего года, отстраненные на неопределенное время от решения насущных проблем. Истинно так: Бог посылает такие встречи нам в дар.

Моя профессиональная память жадно фиксировала откровения случайного попутчика. Художники, известно, – больше молчуны, но у нас, журналистов, свои секреты общения, я-то сумею разговорить любого. А интересные истории… У каждого человека их немало, если, конечно, поворошить память… Мой попутчик оказался на редкость словоохотливым, а его история, по-моему, – просто находка для писателя. Судите сами.

* * *

Художник я самый обыкновенный, Лауреат – это прозвище такое, полученное мной еще в студенческие годы. Как-то на престижном конкурсе объявили победителя, и, как бывает нередко с распространенными фамилиями и именами, все совпало! Даже отчество. Пока знакомые разбирались, что к чему, ко мне и приклеилось. Одна хохма с этим титулом! На каком-нибудь фуршете обязательно кто-нибудь из своих приколется: «Слово лауреату!» И пошло-поехало… А компания у нас веселая. Кроме меня – Айвазовский. Этот в училище все свободное время свой деревенский пруд писал, который, пока мы выучились, скорее всего, совсем высох. Третий у нас – Потапыч. Он, видимо, родился с этим псевдонимом и так к нему привык, что как-то свою работу и подписал «Потапыч». Я к чему: все мы без особых претензий, вниманием элиты не избалованы, а обстоятельства связывают.

Мы же всегда на подхвате: Айвазовский, Потапыч и Лауреат, то есть я. Срочно поехать куда-то, составить массовку… Всякие дела бывают. Вот уже лет двадцать в нашем составе незаметно, так сказать, осуществляем свою миссию. Если по правде, лично я ничего против не имею. Сначала не хочется с места сдвинуться, и возраст уже о себе напоминает. А снялся – новые места, встречи, разговоры… Глядишь, идею привез. Короче. Приезжаю как-то в отдаленный район в качестве председателя комиссии по поиску юных дарований. Посмотрели выставку школьников, доброжелательно оценили. Все как положено. Потом, по традиции, обед в местном ресторанчике. По такому случаю обязательно букет полевых цветов на белоснежной скатерти и улыбчивая официантка. Что говорить, все же приятно чувствовать себя в центре внимания. Усадили меня, значит, как важного гостя на почетное место, осматриваюсь, чтобы сориентироваться. Прямо передо мной на стене – картина. Что-то задержало мое внимание, я всмотрелся. Верите ли – буквально прирос к стулу. В ажурной рамке, изготовленной, видимо, на совесть местным умельцем, красовался пейзаж моего собственного исполнения. Я узнал бы его из тысячи, потому что еще на первом курсе училища, когда не сомневаешься в своей гениальности, преподаватель демонстрировал мою работу другим студентам по теме «Как нельзя писать». Тогда я, конечно, здорово обиделся, потому и забросил, не стал переделывать. Сейчас смотрел на свой шедевр глазами профессионала и ужасался. Огрехи вылезали из каждого сантиметра. Безграмотная композиция; солнечный диск, как фантастический Меркурий на горизонте незнакомой планеты… Кажется, мои уши стали цвета этого Меркурия, когда я вспомнил, что говорилось тогда про тени. От одной березы тень ложилась вправо, от другой – здорово закосила, а у третьей ее вообще почему-то не было. На елке, на самой верхушке, восседала сорока, которая шокировала орлиными размерами. Да… Лично я теперь такие работы оцениваю безжалостно. Преподаватель, оказывается, был снисходительнейшим из добрейших. О многом еще он тогда умолчал. Мне сделали скидку на то, что это был первый самостоятельный опыт…

Мои мысли прыгали в ритме пульса, а беседа за столом между тем входила в традиционную фазу. Уже произнесли первые тосты за искусство, за таланты в России, за встречу, дружбу и так далее. Меня, слава богу, особенно не беспокоили. Много говорили представители местной интеллигенции. А я все думал. Как это случилось? Почему – здесь? Розыгрыш? Нет, не похоже. Ясно, что никому нет дела до этого пейзажа. Все увлечены и даже сгруппировались: учителя спорят о чем-то возвышенном, администраторы громко договариваются о вечерней рыбалке. Я старался изо всех сил себя не выдать. Что-то говорил, даже смеялся, но память мучительно воспроизводила картину, казалось бы, навсегда забытого прошлого…

Тогда мы еще только поступили в художественное училище в нашем областном городе. Свободная жизнь, общага, великие планы. В живописи – кумиры, на ужин – что-нибудь в зависимости от состояния общего бюджета. Первые пленэры и полуночные, как теперь говорят, тусовки. И занятия, занятия, занятия… Я, Потапыч и Айвазовский жили в одной комнате и сразу подружились. Несмотря на разницу характеров, привычек, уровня базовых знаний и воспитания, нас объединяло страстное желание стать великими художниками. В этом мы, конечно, друг другу не признавались, но оно угадывалось в том, как прилежно усваивали мы уроки педагогов, никогда не пропускали занятий, с каким энтузиазмом выполняли задания и обсуждали шедевры, созданные не нами… Конечно, мы были мечтателями. Потапыч мечтал когда-нибудь побывать на Северном полюсе. Еще бы! Ему нравилось рассматривать книжку, стоявшую у нас на полке, с изображением белых медведей. Мы подшучивали над ним, говоря, что для его будущих грандиозных полотен достаточно одной белой краски. Айвазовский мечтал побывать у моря, которого никогда еще не видел. Я же любил поле, лес, небо и русскую деревню, в которой вырос. Странно, что именно пейзажи нашей среднерусской полосы у меня и не получались. Не давался свет, не хватало мягкости, ошибался в композиции… Но я старался.

К концу первого курса, который мы завершали вполне успешно, наши мечты вдруг объединились в стремлении совершить путешествие в Третьяковку. Чего проще? Однако, к сожалению, размер студенческой стипендии не предусматривал путешествия, даже такие. Айвазовский умудрялся посылать вспоможение матери; Потапыч всегда нуждался в новых красках или кисточках – его художественный дар требовал постоянных расходов; я (чего таить греха?) почему-то все время хотел есть, хотя из нас троих был самый маленький и худой. Пирожки, булочки, кефир, лишняя котлета в столовой катастрофически сокращали мои финансовые возможности.

Мы стали усиленно думать, на чем сэкономить и как накопить на поездку. Вспомнили, что старшекурсники подрабатывают какими-то заказами. Также мы знали, что возле городского рынка есть место, где художники выставляют картины на продажу. В нас вселилась какая-то дерзость. Что если попробовать?

Сначала мы отправились на рынок, чтобы изучить обстановку, присмотреться повнимательней, кто и что продает. То, что мы увидели, нас вдохновило. Продаваемые картины были разные, на все вкусы. Много пейзажей. Мы уже более-менее разбирались, как отличить подделку от настоящей живописи. Почти все при внимательном рассматривании казалось нам сомнительным. Наши произведения значительно уступали по яркости, броскости, но, как нам казалось, они не были сильно хуже. Покупатели подходили, у некоторых картин задерживались, разговаривали с художниками и отходили, но иногда кто-нибудь покупал. Мы задержались возле «Усатого» – изображения кошачьей морды с флуоресцентными глазами, в шляпе и наушниках. Надо же! Отметили про себя: сделано «под копирку». И тут какой-то упакованный папаша купил эту пошлость своему капризному отпрыску. А подошедшей экзальтированной дамочке понравилась кобра с четко выписанной чешуей; змеюка как будто намеревалась выскочить из рамы. Для уравновешивания зрительских эмоций художник привязал ее за шею на цепь. Мы поняли – попробовать можно. И, не откладывая в долгий ящик, на следующий же день отправились на рынок.

У Айвазовского и Потапыча были в запасе неплохие, на наш взгляд, пейзажи, написанные на пленэрах. Даже преподаватели их хвалили. У меня, как назло, ничего привлекательного. Завалялась одна эта броская мазня с сорокой и тремя березами. Все остальное было не в тему. «Бери, – говорят, сороку, – хоть за компанию постоишь». Они взяли по паре работ, я – свой «шедевр», стоим на рынке. Нам сразу повезло – не пришли художники. По-видимому, был не их день. Или не то время. Значит, не будет лишних свидетелей вполне возможного нашего позора. Но тут же и не повезло – ни с того ни с сего стал накрапывать дождь. Стоим, раздумываем, как поступить.

И тут Потапыч толкнул меня в бок. Возле моей картинки вертелась тщедушная старушка с огромной для ее размеров поклажей: сумка, узел, еще что-то… Ясно, что издалека: для города такой вид – чистая экзотика. Ведет себя интересно: то подойдет ближе, то издали посмотрит. По нашим тогдашним соображениям, такие искусством интересоваться не должны, а покупать – тем более. Но старушка не уходила. Стала поглядывать на нас то робко, то решительно… В общем, выразительно. Я подошел. Спросил, помню, с не очень скрытой иронией: «Вас что-то интересует?» Продемонстрировал уже усвоенный городской этикет. Иронию она, конечно, не поняла, как будто даже обрадовалась вопросу, как-то засуетилась, сумку и узел поставила возле себя и сказала: «Я спросить хотела… Кто хозяин тут будет?» Отвечаю: «Художник – я. А что?»

– Не сорокинский ли ты, сынок?

– Какой? – Я даже слово сразу не разобрал.

– Ну, из Сорок то есть? Я сразу приметила, потому что сильно похоже. Родом я из этих мест.

Пока я соображал, что ответить, она продолжала:

– Как раз напротив этих вот березок моя хата и стояла, с другой стороны. Дубок подле крыльца… А на этом месте все точно так: три березки, посередине – елочка. Ишь, как подросла. Дальше уже осинник пошел… Так у тебя есть кто там или как? Родня то есть?

Я дерзко отреагировал:

– Ага. Прадед жил. И хотел еще добавить «в осиннике», но не сказал. Не объяснять же ей, что рисуют не только с натуры.

Старушка просияла:

– Неужто прадед? Вот как жизнь свела. Как звали-то его?

Поворот в разговоре мне не нравился. И я сказал с интонацией, означающей, что беседовать у меня нет никакого желания:

– Забыл.

– Как это забыл? – и сама же объяснила: – Что ж я спрашиваю, откуда тебе знать-то. Ты ж его и не видал, еще, может, не родился даже… А давно ли был там?

– Где?

– В Сороках наших?

Я нашелся:

– Был давно и теперь не скоро буду – некогда.

– Учишься, наверно? – сказала она уважительно и, не дождавшись ответа, опять переключилась на пейзаж. – А я знаю, где сорока эта живет. Как-то в грибах была, да ушла далеко. Гляжу – а над головою гнездо, и сорочата пищат уже. Никому не сказала, а то ребятишки враз разорили бы. Она вздохнула: – сорока часто на эту елку садилась. На мою хату поглядывала. Даром что птица, а доброе дело тоже понимает…

Друзья слушали наш диалог с недоумением. Спас дождь, который усилился. Я открыл свою сумку, взял картину. Яснее некуда: разговор был окончен. Старушка призадумалась и робко спросила:

– Сколько ж за нее… просишь?

– Картину? – Я стал быстро соображать, что ответить. И сказал, что пришло в голову, почти в шутку: – Сколько не жалко.

Какое-то смятение отразилось на лице старушки. Она порылась в сумке, что-то нащупала, достала свернутые купюры. У меня спазмом сжало дыхание. Неужели купит? Видимо, я не выглядел уверенно, потому что моя покупательница (а в этом можно было уже не сомневаться) смотрела как будто участливо:

– Так я возьму или как? – и, спешно расправив купюры, протянула мне деньги. Теперь было видно, что в купюрах мелкота, но сумма уже не имела значения – старушка была реальным покупателем. Помню, разные чувства во мне боролись.

– Бери, бери, сынок. – Старушка как будто поняла мою растерянность. – Тут мне жалеть нечего. Все, что надо, уже купила, это вот осталось. Если б было, больше б отдала. У нас в Сороках каждая березка, считай, на вес золота.

Во мне победило желание заполучить деньги. Я их взял как-то неловко, а старушка бережно стерла капли дождя с приобретенного шедевра. Подошел Потапыч:

– Подождите, мамаша, мы вам завернем, все, как положено, – и стал хлопотать с упаковкой…

Глядя покупательнице вслед, мы все переживали какое-то потрясение, причем каждый свое. Было как будто радостно и в то же время не очень. Придя в общежитие, сразу положили деньги в приготовленную заранее копилку. Это было началом нашего будущего путешествия в большой мир.

Старушку я хорошо запомнил, но больше мы не продавали своих картин. Почему-то это занятие не пришлось нам по душе. Кстати, и копилка не потребовалась. В сессию мы очень даже прилично сдали экзамены, выполнили все, что от нас требовалось по программе, и в конце семестра нас наградили поездкой в Третьяковку. Впечатления, которые мы там получили, привели к пониманию: чтобы стать великими художниками, нам надо еще много потрудиться…

Мы трудились. Чтобы попасть в большой мир, нужно было постоянно решать какие-то проблемы. Мы решали. Может быть, в этом нашем упорстве сказывалась привычка к труду, приобретенная в деревенском детстве. Все учились дальше, но уже в разных вузах. Жизнь нас разбрасывала. Потапычу удалось побывать у северных широт, Айвазовский написал серию морских пейзажей. Я совершил поездку на Дальний Восток. В конце концов, мы опять вернулись к своим берегам, подтвердив справедливость пословицы: где родился, там и сгодился… И кто бы мог подумать, что история со старушкой будет иметь продолжение, явно нежелательное для меня в теперешнем статусе профессионального художника…

Я решил осторожно поговорить с официанткой: вдруг что-то знает. И не ошибся. Женщина оказалась разговорчивой, к тому же замечательной рассказчицей и почти в лицах передала мне продолжение давнего инцидента:

– Дело было так. Давно уже, но помню хорошо. Сын у меня тогда только что родился, надо было кое-чего прикупить в городе. А кому ехать? Я с дитем, муж на работе без выходных, сенокосы пошли. Снарядили свекровь. Она сама выказалась: «Деньги большие, вам, молодым, не доверю. Поеду сама». Вернулась к сроку, все, что надо было, привезла и в придачу – картину эту. Мы, правду сказать, подивились: каждую копейку в узелки вязала, а тут – на тебе, не видали добра. Но оказалось, что не простая картина. Можно сказать, совсем особенная. «Иду, говорит, по базару, народу – страсть! И все что-нибудь покупают. А мне уже к автобусу время, я особенно по сторонам не гляжу. Примечаю только, что много в городе художников, считай, по всем местам картины их висят. Люди, видать, к этому привыкли, бегают по своим делам. Тут еще дождик как будто брызнул. Ну, я тоже поторапливаюсь. Гляжу – впереди так, у стены, где у этих художников, видно, собрание бывает, скопление народу. Поинтересуюсь, думаю, что к чему. Подобралась поближе. Глядят все на картину, на эту вот самую. Что-то переговаривают… Тут я наши Сороки и признала. Березки, елочка, солнце точно так глядит из-за кустов в ясный день… Как не признать. А эти, покупатели то есть, торгуются, как бы подешевле купить, значит. Один предлагает поменьше, другой – побольше… А художник, молоденький такой, ни на что не соглашается. Не нравятся, видно, ему покупатели, уж больно шустрые. Плохому человеку, известно, и продать жалко. И тут одна женщина, богато так наряжена, предлагает больше всех. Разом все и затихли. Думают, значит. Тут я не удержалась и громко мальцу этому, художнику, говорю: «Не продавай, сынок, ни за что. Наши Сороки не этой цены стоят». Как с языка сорвалось, сама не пойму. Деньги-то художнику этому, понятно, что надо: худющий, одна душа, что есть, бледный. Учится, видно, недоедает. Точно такие мы сами в голодные годы были… Ну, опять зашумели: «С чего это ты, бабка, указываешь!» Я отвечаю: «Потому что это мои места родные. Я тут век прожила, все знаю. Тут каждая березка, считай, на вес золота. Так-то». Притихли опять. Что ж на то скажешь? А мальчонка этот, художник, верите, нет ли, так и приник ко мне: «Мамаша, правда ли, что вы из Сорок будете? Там раньше прадед мой жил!» Я, мол, его, конечно, плохо помню, но в Сороках бываю часто и рисую! Слово за слово, что да как… Рассказала ему про места грибные наши, еще кое-что вспомнила… Какие люди после войны к нам возвращались, как строились… А эти, покупатели которые, послушали и уже вежливо просить стали: продай да продай. Тогда снял он картину со стены и всем отвечает: «Эта картина не продается». «Почему это?» – зашумели. «Потому, отвечает, что хочу этой женщине подарить ее бесплатно». И мне при всех подает…»

Так она нам и рассказала. Не знаю, правда ли все это, свекровь моя была мастерица на сказки. Всегда что-нибудь придумывала… Мы с мужем пересчитывать деньги не стали, а зачем? Мы же знали, что на плохое дело она не потратит. И так свекровь дорожила этим подарком, что попросила, чтоб перед кроватью, возле святого угла, картину повесили. И когда болела, все на нее глядела. Что ж… Сильно не хотела она уезжать из своих Сорок. А что было делать? Когда мы ее в район увозили, считай, она и была последний житель. Что ж мы, не дети, что ли?

Рассказчица как будто задумалась и вдруг спохватилась:

– А что, разве картина не хороша? Мы, конечно, не понимаем… – И, будто извиняясь, добавила: – Я только сегодня ее и принесла сюда. Директор сказал, что украсить надо, художники важные будут. Я и подумала… А, может, вы знаете художника этого? Очень жалела свекровь, что фамилию не узнала. Говорила, что он назвался, да она не расслышала, а переспросить не успела. Теперь уже не молоденький наверно. Свекровь-то давно померла. – Не понимая моего молчания, опять спросила: – Лучше снять?

Что-то я ей отвечал тогда, но главного, конечно, сказать не смог. А что бы вы сказали? Можно было тогда придумать сто причин, чтобы забрать свою студенческую мазню, но я понимал, что теперь этого сделать никак не могу. Удивительным образом пейзаж стал чьей-то семейной реликвией, памятью о матери.

Когда я подошел к столу, общение шло уже на повышенно-возвышенных тонах. Кто-то из комиссии произносил с назиданием: «Образовывать людей надо. Вкус воспитывать с детства, чтобы каждый отличал…» На мое творение никто не обратил внимания, и, к моему счастью, здесь не присутствовали Потапыч и Айвазовский. Они тоже были в командировках. Вот бы удивились! Между тем, призвав к всеобщему вниманию, представитель администрации объявил о завершении культурного мероприятия и предоставил слово председателю комиссии, то есть мне…

Моего рассказчика прервал призыв водителя. Можно было путешествовать дальше. Все-таки наша техника – самая непритязательная в мире. Она ремонтируется без посторонней помощи крепким ударом кулака или легким постукиванием – по обстоятельствам…

Под шум колес особенно приятно размышлять о жизни. Мы сидели порознь и молчали каждый о своем. Теперь уже я не подозревал, что до завершения рассказанной мне истории еще далеко...

* * *

Несколько лет спустя я заглянул на областную художественную выставку на тему «Российская деревня». Выставка как выставка. Убедительное дополнение к известным представлениям о нашей глубинке. Названия не говорящие, а кричащие: «Забытая весна»… Неухоженный лес, следы бурелома, а среди старых веток пробиваются молодые стебельки… «Последние». Изображены старики на фоне покосившихся бревен старого жилья. «Не прилетели». То есть не прилетели птицы. Пустое гнездо аистов… «Ненастные дни». Аллегория. Намек на неустройство и разруху. Женщина под дождем гонит к дому корову. В сапогах по грязи. И еще, и еще. Мягко сказать, совсем не весело. И, к сожалению, не очень ново. Не хватает оригинальных решений, что ли. Столичные художники пишут уже не так.

А, вот что-то повеселее. Летнее утро. Тропинка к лесу. Разнотравье… Конечно, тоже не ново. Однако на фоне всеобщей беспросветности… Хорош именно свет. Есть приятная мягкость, еле уловимые полутона… Силуэт старой женщины с лукошком. На верхушке елки сорока, обозревающая мир со своей вершины. Как называется? Читаю: «Сороки».

Что-то меня задержало возле этой картины, и я смотрел. О чем-то напоминало. Вообще-то, я сам из деревни. Оттуда и начал обозревать мир. Признаться, давненько не наведывался в родные места. А ведь все так и было в детстве: утро, легкий туман, роса на траве и восход солнца, подобный чуду… Воспоминание притягивало к картине, но мои личные переживания не аргумент. Однако в живописи я немножко поднаторел, не зря общаюсь с художниками. Здесь отличная композиция, грамотная перспектива… Сделано профессионально. Особенно эта мягкость привлекательна. То ли свет, то ли легкая дымка… Своя, ненавязчивая, идущая из души интонация.

Подошла дежурная:

– Вам тоже понравилась? Представляете, все кто приходит, останавливаются возле этой картины, спрашивают, что за Сороки, где находятся? – И, в ответ на мой молчаливый вопрос, продолжила: – Говорят, была такая деревня, совсем маленькая, давно… А сейчас то ли отселили, то ли вымерли все. Точно не знаю. Завтра художники приедут, спросим. Красивое место, только б и жить. Да человек не птица, что где захочет, там и вьет гнездо…

«Конечно, не птица, – подумал я. – Но подобно птице, наша память свободно пересекает границы времени и пространства». Моя мысль вспорхнула этой самой птицей, и я отчетливо вспомнил ту давнюю остановку в пути между лесом и полем в лучшую пору нашего года, рассказ моего случайного попутчика, и все понял. Он побывал в этих самых Сороках! И я знаю, почему, даже когда. Знаю, может быть, только я один. И мне также известно, что где-то в провинциальном городке, в каком-то доме бережно хранится смешной набросок (назовем это так) вот этой прекрасной картины с названием «Сороки». Я думаю о том, почему нередко случайные, казалось бы, события жизни оказываются поворотными в нашей судьбе… Конечно, это картина Лауреата.

_________________________________

Впервые в «Петровском мосте». Л. Семенищенкова – член Союза писателей России, кандидат филологических наук. Живет в Брянске

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных