Вт, 18 Января, 2022
Липецк: -4° $ 74.29 84.07

Михаил Калашников. Клеймо

11.01.2022 12:05:42
Михаил Калашников. Клеймо

Рассказ

Поле, укутанное плотной периной из пыли, соломенной крошки, половы и тяжкого зноя, наполовину оставалось неубранным. Бабы прятали лица под платками, укрывали рты и носы, но вездесущая мякина засоряла ресницы. Мелькали деревянные шестизубые грабли; бронзовые, открытые до локтей руки. Тарахтела механическая жнейка, поднимая клубы черноземного праха, росли в поле тугобокие пшеничные крестцы, пропитывались одежды страдным потом и сыпались капли в пересушенную землю.

Как ни медлительно солнце, но и ему пора честь знать. В серых сумерках, дробясь на группы, брели поденщики к усадьбе, где в летней стряпке под камышовым навесом уже дымился борщ в чугунке, а в длинном сарае ждало место у стены и охапка соломы, прогретая летним зноем.

На крыльце барского дома, обхватив трехпалой ладонью рубленую стойку, смотрел на поденщиков отставной полковник. Мизинец его венчало кольцо с черным агатом. Камень то и дело ковырял трещину в пересохшем липовом стояке – дурная привычка с армейских времен, от коей пострадали уже горы мебели в доме. Может, и сейчас еще живут где-то люди и носят на скулах борозды от того агата. Оторвав калечную руку от стояка, барин коротким жестом позвал управляющего.

– Почему девки с поля молча идут? Кормил плохо? Запиши у себя в книге-то, вычти за это дело, чтоб наперед помнилось.

Управляющий, едва склонив голову, отозвался: «Как скажете, ваш-ство» –
и бросился к приходно-расходному журналу.

Под крышей стряпки рассаживались усталые работники. За стол уже пролез один, вид его был бодрый, свежий, он часто окунал ложку в чугунок. Упреки покатились валом:

– Глядите-ка, в поле сегодня не видели, а за стол первый.

– Тит, пойдем молотить? «Да у меня голова болит». Тит, пойдем кашу есть? «Где моя ложка?».

– Из дому ведь нынче, Титок, мог бы и не пристраиваться к котлу-то.

– Ладно-ладно, – отмахивался Тит, – я чужую норму не съем, стряпуха и на меня готовила, от вашего не убудет.

Рядом с Титом устроился худощавый поденщик. Глаза его молодые, несмотря на усталость – горящие, волосы льняные, давно не стрижены, на уши упали. Наклоняясь к чугунку, он спросил Тита:

– Как сходил, земляк? Проведал семейство?

– Попроведал, – равнодушно ответил тот и уже тихо, едва открыв угол рта, добавил: – Новости тебе принес.

Поденщик замер, не донося ложку до рта, глянул на земляка, пытаясь распознать, что за вести. Тит продолжал торопливо есть. И вокруг хрустят, прихлебывают – никто сказанного Титом не услышал. Поденщик с трудом впихнул еще пару ложек, потом покинул стол. Раньше всех забрался он в сарай и лег с краю, к входу поближе. Скоро и Тит в сарае появился:

– Уж понял, небось?

Земляк его на слова эти не ответил, даже не шевельнулся, будто спал. Тит хмыкнул и тоже пошел укладываться. Сарай в пять минут заполнили работники.

В страдную пору нет на земле крепче сна, чем сон хлебороба. Ночным вором скользнув за ограду усадьбы, поденщик заспешил к речному берегу. Путь его провожала собачья перекличка, полыхнувшая от двора ко двору.

У воды прохладней, чем в степной распаленной ночи, но и речной глуби не тягаться с Ярилой – прокаливает ее до самого донышка, а она нарочно весь день с боку на бок перед ним ворочается, зазывает прозрачным взглядом, кличет, манит.

Порты поденщик увязал в рубаху, перемотал рукава, соорудив плотный узел, все время думая: «Намокнут, ноги запутляют, ход потеряю, не поспею до свету». Привязав узел к голове куском бечевки, которым подпоясывался, поденщик забрел в воду. Она ответила ему ласковой теплотой, доверчиво стараясь убаюкать его горячее, изможденное работой тело. Он не внял ее ласке, как не слышал собачьего лая, речного плеска, да и самой мокроты этой не ощущал. В голове копошились бытовое, житейское: «Плохо веревку увязал, не с руки было… не поспею».

Год назад, вот так же на поденной работе, они встретились в поле. Тонкая шея ее проступала жилами, когда она напрягалась, подхватывая сноп. Большие на выкате глаза, природные или от каждодневной истощенности. Она заметила, как он на нее взглянул, и оттого, наверное, отказала видному кудрявому ухарю из соседней слободы, приглашавшему ее прогуляться вечером до барского прудка. Устала, мол, какие еще гуляния, а сама бегло зыркнула в его сторону: близко ль он, слышит ли? И он увидел это, задышал чаще, плечами передернул от прострелившего озноба. А она знала, что выгадывала: кудряш погуляет да бросит, а с этим сладить можно, на всю жизнь примотать, если умеючи. Кутенок глупой, по всему видать. С таким хоть и не взлетишь, да при ее положении (кто ж на порченый товар позарится?) не до полета, на ногах удержаться б, с сумой не пойти.

Дней через несколько за вечерним столом земляк кольнул поденщика локтем, спрашивая: «Неужто до сих пор тебя не купила?». Поденщик сделал вид, что ничего не слышит и ниже склонился к столу, объедая вареную карасью голову. Чем дальше, тем сильней глаза ее увядали, а люди гадали кругом: от тоски ли любовной иль от тяжкой работы? Нет, глаза ее остались те же, на выкате, будто с большого удивления, но блеска первородного в них почти не осталось.

Когда уборка к концу подошла и на другой день всему скопу предстояло покинуть поместье, разбрестись по слободам и хуторам, поденщик решился. Отвел ее в сторону, расспросил про семью, родную деревню. Нет ли «камня» на ней, отца иль матери немощных, за которыми уход требуется? Еще кой чего по мелочи всякой интересовался да и пригласил с маху с ним идти жить. Готов он поклясться тогда был, блеск снова в тех глазищах дрогнул, и прижмурились они в улыбке.

Привел он ее через день в свою хату сиротливую. Прожили почитай год, не сказать, чтоб без кочек, бывали изъяны, но большим часом – по ладу жизнь шла. Хозяйства с детишками нажить пока не успели, ну, жизнь впереди – успеется.

И вспомнив все это, он проговорил:

– Побью чертову суку. Измолочу до полусмерти.

Нога почуяла дно, затянутое тиной. Веревка выдержала, не рассупонилась, одежда воды не коснулась. Пять верст промелькнули как одна минута.

В родной хате было пусто и темно. На мгновенье мелькнула мысль, что ее вновь оклеветали, как тогда, на Масленой, когда он, веселый и пьяный, в толпе услышал, походя, о ней чьи-то сплетни. Как прибежал на гости, где она была, как тащил за шкирку через всю улицу к дому, как слезно тогда она умоляла и клялась, что нет ее вины.

Скосив же взгляд на убранную нетронутую постель, поденщик содрогнулся:

– Ну, хоть не здесь, не в нашей зыбке…

У порога он безотчетно вытянул из колоды топор, на котором сек головы редким в их хозяйстве курам и хмыз на растопку. Тихо подкравшись к порогу клуни, он разобрал ее голос. Звучал он по-новому, нежно, словно уговаривал о чем-то или умолял. А может, кровь стучала в висках и оттого голос ее почудился?

В приотворенную низкую дверь втиснулся поденщик без шума, но лезвием задел плетеную из лозы дверь, выбив из топора его кованый голос, и внутри клуни он отозвался женской тревогой:

– Хтой-то?.. Хто?..

Из клуни он вышел и согнулся много сильнее, чем того требовала низкая дверная притолока. На руках поденщик нес топор, неестественно, непривычно, как не брал ни разу до этого. Лезвие баюкал на ладони, поддерживая, словно маленькую лысую головку. Долго держал взгляд на клейме, штампе скобяного производителя. Его умыла черная кровь, легшая сверху застарелой куриной крови. Отточенная до белизны каемка, напоенная, тоже поблекла, в свете пузатой набитой икрой луны не сверкала.

Поденщик опять взглянул на колоду возле порожков. Год назад, сразу после брачной ночи, соседка-покойница пришла к ним пораньше и, не увидев простыни на заборе, сбегала к себе, принесла чистое полотно, отрубила на этом пеньке голову цыпленку и капнула кровью, а уж потом вывесила «брачную» пелерину на низкий тын. Поденщику в то утро было не до этих ритуалов…

Топор он забросил в крапиву. Назад бежал не так ходко, ноги заплетались, но к рассвету все же успел и даже прилег в солому, коротко и нервно вздрагивая.

В людской суетилась штатная дворня, мелькали в окнах мутные фигуры. Управляющий вышел из своего флигелька и спросил стряпух о еде. Глянув на вынутые из кармана часы, он ударил молотком в дно подвешенной у навеса сковородки. Народ в сарае зашевелился. Поденщик тоже вскочил, потом присел и зачесал у висков. Лицо его было помято, синие вмятины проступили у глаз.

День перевалил за половину. Уже зной палил слабее, а пыль светилась не так богато. От поденщика летели брызги. Работая угрюмо, молча и иступлено, он час от часу не уставал, а лишь набирал обороты. Народ кругом посмеивался:

– Гляди, как расходился.

– Будто не в чужом поле.

– На молотьбу его поставить – паровик не угонится.

– Охолони, паря, боле, чем положено, все одно не заплатят.

– Как и не слышит вроде…

Поденщик вправду ничего не слышал, кроме трескотни механической жнейки, шелеста колосьев да жаркого ветра.

За бугром вырос пыльный шлейф. К неубранному углу поля подкатили дрожки. Управлял ими становой пристав, рядом с ним сидел барин, в задке пристроился его управляющий. Работник замялся на секунду, но, видя, что останавливаться не приказано и к себе никого не зовут, снова окунулся в пыльную смесь жатвы.

– Который? – наклонившись к помещику, спросил пристав.

– Вон тот, – коротко бросил управляющий вместо своего хозяина.

– Этот? – опередив пристава, удивился отставной полковник, указав мизинцем с черным агатом.

– Так точно, ваш-ство.

– А на работы он сегодня вовремя вышел, без опозданий?

– Так и есть, ваш-ство.

Помещик с приставом переглянулись. Затем недоумение на лице отстав-ного полковника сменилось уверенностью:

– Ну, теперь-то вы понимаете, что мой работник не мог за ночь сбегать в такую даль, совершить злодейство и вернуться к рассвету.

– Это если бы он бежал тем путем, что и я к вам приехал, – настаивал пристав, – но он мог рвануть напрямик, вплавь, а не через паром. К тому же, он как супруг жертвы – в числе первых на подозрении.

– Все равно: если он провел бессонную ночь, то должен был уже свалиться. Посмотрите, парень тщедушен, в чем душа держится. К тому же у меня два сторожа по ночам караулят, они бы его уход заметили. И псов я на ночь спускаю, – уже откровенно врал помещик, не желая расставаться с рабочей единицей в жаркую страдную пору.

Управляющий согласно кивал в такт своему хозяину, особо не прислушиваясь, четко помня с гимназических времен, что начальство всегда на правой стороне.

Дрожки еще постояли на краю поля, и люди в них спорили, но потом, развернувшись, укатили к усадьбе. Поденщик, кожей чувствуя взгляды пристава и барина, ворочал пудовые снопы, не слыша усталости.

– Скажи, как подменили стервеца, – продолжали удивляться работники.

Раскаленная багровая черепаха уползала за горизонт, оседала мякинная паволока. К дороге потянулись бабьи платки, кофты и юбки. Мужицкие рубахи, блеклые, дубленные пылью и потом, неторопливо брели следом. Не потому, что управляющий утром распорядился и все заметили мясной приварок к борщу, но и памятуя прежние обычаи, когда редким вечером возвращались с поля в молчании, девки с бабами без сговора затянули плавную как степь песню.

Молодой поденщик тащился сзади, нездешним взором обводя всех. Те же барские поля с обеих сторон от дороги, та же деревня маячила в низине, а за нею речная широкая лента, тот же барский дом торчал посреди усадьбы, что и день назад. Он хотел бы проститься навсегда со своими глазами, навеки оглохнуть, хотя бы заплакать, наконец… да у него не выходило.

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных