Вт, 18 Января, 2022
Липецк: -4° $ 74.29 84.07

Ольга Фатеева. 3004-GH9S-KERM-ZYJD

11.01.2022 12:17:00
Ольга Фатеева. 3004-GH9S-KERM-ZYJD

Рассказ

I.


Я каждый день вскрываю трупы.

«В связи с тяжелой эпидемиологической обстановкой… Медицинскому персоналу всех специальностей освоить… Интерактивные модули».

Прошлую неделю мы учились в симуляционном центре в больнице в Северо-Восточном округе. Интубировать и ставить катетеры. Забытые институтские навыки. В учебном центре бесконечные коридоры с мягкими диванами и композициями из искусственных цветов. Пахнет столовой и сигаретами. Главврач больницы сам курит, поэтому на восьмом этаже оборудована курительная комната, вход разрешен и для пациентов и посетителей. Панорамные окна в пол – у вас под ногами квартал старого города. Желтые пятиэтажки с газовыми колонками и четырехметровыми потолками, застройка немецких военнопленных. В коридорах центра на стенах репродукции «Урока анатомии» Рембрандта, «Чумы в Ашдоде» и дары современных авторов. Вот, например, Никас Сафронов, портрет чумного доктора с белой кошкой на руках. Говорят, позировал сам главврач со своим мейн-куном. Коридоры, как бронхиальное дерево в легких, заканчиваются гроздьями аудиторий и залов, как альвеолами.

В каждой учебной комнате манекены. Вот здесь вас неожиданно обольет рвотой или кровью во время санации ротовой полости. Здесь беременная кукла родит здорового, а вот здесь нездорового младенца. Сатурация падает, девяносто пять, девяносто. Я нахлобучиваю на розовое бесполое тело кислородный шлем – он ближе всего – и начинаю звенеть и мигать красным. Не я, конечно, а манекен и каталка под ним. Шеф отвешивает мне воздушный подзатыльник:

– Тебе только трупы в морге вскрывать.

Изящная шутка.

За неделю обучения на работе скопились экспертизы, полиция почти сидит у меня на голове и долбит сразу десятью клювами – мне нужно закончить десять случаев. Все первые сутки я приклеена к стулу, молочу по клавишам. Двадцать минут забытья головой на столе, подложив двухтомную историю болезни, и еще два раза по сорок минут, свернувшись клубком в кресле. Вместо подушки большой серый кот с запахом пыльной тряпки, хорошо еще, выпуклые пластмассовые глаза ему предусмотрительно оторвали. Дочь присылает мне восемь роликов про сов: сова чихает, дом, где тебя ждет сова, сова говорит: «Спокойной ночи!», сова с длинными лапами и так далее.

В нашей профессии всегда так: неравномерность, пиковые нагрузки, резкие всплески и затишье. Когда тебе очень нужна пауза и ты просишь высшие силы утром по дороге на службу выдать один библиотечный день, чаще всего завал еще больше, и ты торчишь в секционном зале до ночи.

Сегодня мы перешли на суточный график работы, сутки-трое. К нам пока никого не привезли. Вадик тоже в команде, у себя в отделении. Я волнуюсь за него.

Снег хлопьями залепил окна, подходящая погода для конца марта. Во внутреннем дворе в сумерках светится крыльцо приемки трупов, фонари в сквере вокруг погашены, на белых скамейках сквозь тонкий свежий налет просвечивают полукруглые очертания – последние на сегодня катафалки недавно разъехались, полчаса назад на лавках хохлились родственники, как на насесте. Здание изломано буквой «П», в коридоре напротив вижу расплывчатый кружок лампы и массивную фигуру – ночной санитар за столом. Сейчас он протянет правую руку и снимет с крючка заранее нарезанные бирки – какая у нас там сегодня клеенка? Коричневая, темно-розовая, зеленая? Я открываю окно, машу ему. Кабинеты и коридоры с белыми лампами дневного света как аквариум в темноте.

На сутки мы выходим по двое. Сегодня абсолютно пустая смена, это бывает. В нашем тихом районе теперь умирают меньше, на улицу не выходят, под машины не попадают, окна не открывают. Сидят по домам и стараются не умереть. Из больниц выписали всех, кого смогли, освободили палаты под вирус.

Все-таки странно: мне скоро сорок три, я принимаю решения, давно уехала из родного дома, дочь, муж, а мама слушает телевизор и распоряжения правительства, но не меня. В последний приезд вообще только блины печь доверила. Два дня сама варила куриный бульон с лапшой, тушила мясо, варила компот, рис на кутью. Не подпускала меня к плите. Я звоню Вадику, объясняю, где на кухне лежит книжка с рецептами, на вырванном листке записаны блины.

Лью переливчатую желтовато-серую жижу на сковородку. В Челябинске минус десять, сугробы из неопрятных грязных серых куч, что сгребли, расчищая дороги. Во дворах укатанные, утоптанные пласты лежат неровными колеями, ходят люди, ездят машины. Для февраля тепло. Хорошо, есть солнце. Вадик говорит, в Москве опять пасмурно, хмарь.

Тесто пузырится, набухает, на месте лопнувших пятачков остаются мелкие дырки. Я люблю кружевные блины. Это легко сделать, если перед каждым блином наливать в разгоряченную сковородку немного масла, чтобы оно успело зашипеть и брызнуть. Масляные пузырьки прорываются в тесто, решетят блин, кружавят.

С Вадиком мы составили график, чтобы кто-то обязательно был дома. Живем мы вместе, а вот работаем все же по отдельности, что не мешает нам устраивать производственные совещания дома.

В соседней больнице с вирусом умерли двое. Очень хочется хотя бы одним глазом взглянуть, что там внутри на самом деле. Двадцать четвертое марта, восемь утра, первые сутки в новых условиях закончились.

Первыми пришли бабушки-соседки. Втроем. Мама суетится, прибегает ко мне на кухню. Соседками занята мамина заклятая подруга Нина, которую мама за глаза частенько ругает. Мама живет одна.

Девочки, говорит Нина, проходим, вот сюда, давайте одежду, садимся. Кто с кем. Думаю, вам, девочкам, лучше сесть рядом. Я выглядываю поздороваться. Темный каштан и баклажан, над ушами непрокрашенная седина. Помыли головы, перстни с рубинами, под теплыми кофтами мнутся блузы, задрались рукава, сбились воротники. У мамы жарко, девочки сидят в кофтах, не снимают и даже не расстегиваются. Готовые в любой момент подняться и улететь.

Я волнуюсь, как перед экзаменом. Выступаю я хорошо, стоит только выйти на трибуну, не важно, в зале суда или в больнице на клинической конференции. Мамино доверие – «испеки хотя бы блины» – и моя ответственность за это равны всем выступлениям и даже перекрывают их.

Первые пять блинов приходится скормить дочери. Она их любит, часто просит, а я довольно равнодушна. Мама выхватывает у меня из рук сковородку. Молча сваливает шестой комок в тарелку.

На бабушкины поминки, на годовщину, мама созвала всех окрестных старух, родных, неродных и всяких. Блины она требует без дырок, ровные, сплошные. Ругает, как в детстве. Я люблю кружевные, но не всегда выходят. Заведешь тесто, то ли муки на щепотку больше сыпнешь, то ли масло подсолнечное не то, то ли соли мало, – льешь на сковородку, а блин гладким кругом и растекается. Без единого пузырька. Когда блин печется такой, подсыхает очень, складываешь его уголком, вчетверо, а он трескается на сгибах. Соседки неожиданно блины мои хвалят, мамина подруга выдает меня, мама молчит.

На работе теперь покой и тишина, как по субботам, когда нет шефа, выходит дежурная бригада, мало людей, простор. Теперь каждые сутки так. Спешить некуда, вскрывай не хочу, трупов по-прежнему мало.

Я люблю читать записки психиатров. Там мало про симптомы и клинику и много про жизнь. Вот Елизавета Петровна девяноста лет. Медицинская карта скучная, про нарушения сознания и неправильный ритм сердца. Из кармашка на обложке, который пухнет от миллиметровых лент ЭКГ, выпадает сложенный лист, протершийся на сгибе. Консультация психиатра. «Родственники думают, что пациентка могла по ошибке выпить уксусную эссенцию. Передвигается самостоятельно, везде ищет спиртное». Моя мать не пьет.

Здравствуй, Олечка. Я не выхожу из дома, напугал Путин. Мне нужны продукты, лекарства, воздух, все равно придется покидать квартиру, а как защищаться от этого вируса – неизвестно. Очень волнуюсь за тебя, много контактов в транспорте только. А на работе твоей! Одно говно и сплошная зараза. Говорили мы с бабушкой тебе, но разве ты кого послушаешь. Привлекать соцзащиту не хочу, я ведь на ногах. Что мне эти волонтеры. Придут, что они там купят, старое, просроченное. Да еще жирное какое-нибудь, а мне нельзя.

– Да, мама, я помню.

Вчера надела две маски и в восемь утра пошла в «Молнию» за продуктами, пока народу мало, потом во дворе пусто было, я постояла минут двадцать, потом стирала шерстяные вещи, сделала уборку и купалась. Я и так по две недели не убираюсь. Что же, мне теперь грязью зарастать. Вон у вас не квартира, а натуральный срач, что у Вики в комнате делается! И ни слова ведь не скажи. Говоришь ей, не дом у вас, а как у бомжей, а она еще указывает мне, сопля малолетняя, как говорить нельзя. У нас ужесточили меры, но в конце недели надо будет опять купить продуктов, паспорт с собой надо брать, что я живу рядом, если остановят.

Показывают, что многие ходят в масках и у нас, и за границей, и у вас, ну что, тяжело тебе надеть, что ли. Ну конечно, одна ты только умная и все знаешь. А целые страны идиоты, и врачи везде идиоты, и правительства, вон ведь что делают, какие меры принимают, откуда взялась только эта зараза. Ты со своими коллегами что угодно не понимай, а маску носи. Носи, я тебе сказала. Ты вообще не врач, а не пойми кто. По телевизору всем маски говорят одеть.

– Не смотри телевизор.

Полицейские останавливают у нас машины, пока не штрафуют, про людей пока не слышала, целый месяц не выходить очень тяжело. Ты не сердись, но почему показывают весь мир в масках или респираторах? Что же, все точно дураки?

Рада бы не циклиться, если бы ваша Москва не была рассадником, если бы придурки не летали и во время эпидемии. А десять тысяч заболевших, и впереди Москва, это как, а?

В нашей маленькой кухне на работе есть ниша, завешанная бамбуковой шторой, в нише полки. Наш бар и кладовка. Виски и коньяк – бутылки початы, горизонтальный уровень понижается с каждым днем. Пино Нуар и брют – их никто, кроме меня, не пьет. Трескучие палочки, складывающиеся в две облупившихся пальмы на берегу, оповещают всех, если кто-то лезет в запасы. Соленые огурцы, помидоры, патиссоны, варенье вишневое и яблочное. Окна раскрыты, курить бегаем на улицу, теплые сумерки перемигиваются фонарями. Морг в глубине больничного парка, машины от нас далеко, по дорожкам грохочет и дребезжит тележка с чистым бельем из прачечной. Держим совет. Требуются добровольцы в ковид-барак. Мы загибаем пальцы по кругу, чокаемся. Сможем ли. На пожилой лаборантке пальцы заканчиваются – накладные ногти, стук по клавиатуре слышно с улицы, мелирование, ипотека для дочери с новым мужем и черные комедоны размером с пшено по мясистому, пористому носу: «Я туда не пойду», – и смотрит каждому в глаза.

            II.

Вскрывать. Я, я, я хочу! Я хочу увидеть вирус в лицо. Потрогать, рассмотреть в микроскоп. Вадик, когда встречаемся дома – кто-то ложится спать, кто-то встает, через день меняемся, – отмахивается и советует умерить пыл: не наигралась, что ли, за двадцать лет работы? – но не настаивает. Дочь провожает фанатскими кричалками, чтобы поддержать мой боевой дух.

С 1 апреля я работаю в отдельной секции с инфицированными трупами, которых пока нет.

Совсем рехнулась? У тебя ребенок, дура! О нем кто позаботится, я старая уже, была бы еще хоть помоложе. Сорок лет, а ума нет. Да какой ты врач, ты лечить не умеешь.

– Да, мама, я боюсь людей.

Как привыкла там, еще с общаги, в дерьме жить, так и ковыряешься в дерьме. Мы с бабушкой тебе говорили, Оля, возвращайся обратно, Оля, приучай ребенка к еде, приучай, помаленечку, потихоньку, по ложечке впихивай. Встала с утра, бабушка яблочко почистила, изюма намыла, все за тобой, за вами ходила. Все полезного хотела, чтобы вы ели. Бабушка в медицине больше тебя понимала, ты простых вещей вон не знаешь.

Как говорили, не говори ты ребенку, где ты работаешь, не надо, зачем ей знать. Мы вон соседям до сих пор никому не говорим. Так, врач и врач, а какой уж там врач и ладно. А ты назло нам с бабушкой, как кто придет, давай про свою работу, про говно свое, рассказывать.

Я прячусь. Не отвечаю на звонки, не читаю Whatsapp, как будто заснула и несколько дней не просыпалась. Прятаться хорошо в историях болезней, почти как в романах с продолжением и семейных сагах. Расклеивающиеся фолианты на каждой странице повторяют пульс, частоту дыханий, баллы по ШКГ. Пальцы сохнут от перелистывания, дубеют, собирают пыль. Пальцы сохнут под перчатками, и не спасает никакой крем, даже наш убойный медицинский.

А сейчас-то куда лезешь, рехнулась совсем, никакого покоя с вами нету, ни одного дня спокойно прожить нельзя, что-нибудь да вы устроите. Взяла бы отпуск, за свой счет бы взяла и сидела бы дома, с ребенком. Ничего, с голоду не умерла бы, экономить надо, мы тебя всегда учили. Мы вон с бабушкой спички раньше экономили, от одной зажигали, и теперь я экономлю. Я воду-то просто так не лью, пока течет, прогревается, я в ковшичек набираю, а потом в унитаз сливаю. И роллы не заказываю.

– Мама, Вике на день рождения один раз заказали.

И тебе говорили, нечего было на работу сразу выходить, ребенок болеет, в садик плохо ходит, ты тоже болела месяцами, бабушка все с тобой нянчилась. А ты, кукушка, ребенка своего единственного на нянек чужих бросила и побежала. Куда бы побежала-то, а то к трупам своим, совсем трекнулась. Сейчас-то хоть ребенка побереги, дома сиди, уроки с ней делай. А ты что опять! Больных этих зараженных резать. Сдохнешь, кто за ребенком ходить будет. Я помоложе была бы, к себе бы хоть забрала. Мы и гуляли с ней вместе, и книжки читали бы, и на кружок какой-нибудь ходили. А ну и что, что ей уже тринадцать, и ничего такого, подумаешь, это вы все бабушек и матерей стыдитесь. Себя постыдись, что творишь-то, что ты творишь!

Моя секция на один стол, здесь нет компьютера, договорились, что будем писать на диктофон, нашли чей-то старый, чтобы не выносить из «красной зоны» и похоронить потом здесь. Теперь я работаю каждый день, без выходных и праздников. Приезжаю к семи, иду в свой зал: выключить кварцевую лампу, проверить приготовленный костюм, респиратор, щиток на лицо, наточить ножи, которые легко рассекают подброшенный лист бумаги и волос, стряхнутый с головы, заменить дезинфицирующий раствор в лотке для инструментов и баках для отходов класса Б. К семи уже давно светает, ни души, из-за церкви и высотного корпуса выглядывает родной двухэтажный морг, лестница начинается сразу, как входишь, между первым и вторым этажами протянуто длинное окно с переплетом из восемнадцати частей, по три по горизонтали. И хотя утренние сумерки к моему приходу рассеиваются, каждый день эффект все равно ошеломительный. Серое графитное здание яростно мигает фиолетово-синим, всполохи проходят через десять секунд, добивают до дальних уголков больничного парка, думаю, не дают спать в большом корпусе, видны на проспекте и слепят глаза, чем ближе подходишь. Меня встречает ночной санитар и который день молча качает головой: «Нет, вирусных не поступало».

Я выключаю кварцевую лампу. Эта установка из будущего, напоминающая фантастические фильмы моего детства, стоит в моей секционной, пульт управления на санитарском посту. Это серый агрегат мне по пояс, с ключом на цепочке, как у ракетного чемоданчика, тумблерами и рычагами. Нажимаешь на кнопку, и лампа, как обычная лампа накаливания, только раз в десять больше, прячется обратно в установку, переспрашивая, уверена ли я, что процедура проведена в полном объеме. Хитрое устройство после ввода в программу размеров помещения, условий загрязненности само рассчитывает время и мощность действия. Как только карантин
закончится, мы вернем чудо-технику в интенсивную терапию.

У меня сокращенный рабочий день, у нас обычные рабочие дни и так короткие, вредные условия труда, а мой день еще короче, как выходной или праздничный, у меня теперь каждый день Новый год или Первомай, Первомай через две недели. Утром я ложусь спать на персональный диван, я заняла кабинет шефа. Вдоль стены напротив помещается все необходимое: стол, шкаф, этажерка со спиртовкой. Спиртовку используем для обжига ножей и скальпелей, когда берем бактериологический анализ, я варю на ней кофе, у меня давно есть походный комплект – турка и ручная кофемолка.

Мои дни похожи один на другой. Я слоняюсь по моргу, подбиваю бумаги, заканчиваю экспертизы, печатаю, подписываю, такими темпами у меня в производстве скоро не останется ни одной. Делаю бесконечные селфи, разные фильтры, круговые панорамы, которые грузом-200 оседают в телефоне, их никуда нельзя вывесить. Представляю.

Лет через десять, заседание Всемирной организации здравоохранения, дубовые панели на стенах, дубовая кафедра, штук пять микрофонов. Мой доклад посвящен истинным причинам смерти от коронавируса, анализу летальности, эффективности средств индивидуальной защиты у работников танатологических отделений и целесообразности их использования. Из недр безупречного иссиня-черного костюма я извлекаю старый телефон и демонстрирую фото добровольного заточения. Скрупулезно, день за днем эксперты ВОЗ отсматривают на большом экране скупую хронику карантина в отдельном морге. За длинным столом лысые мужчины в костюмах, бородатые мужчины с портфелями на коленях, которые они держат, прижав к животу и груди, седые женщины с длинными волосами, рассыпанными по плечам. Пахнет спиртом, шуршат бумаги, на столе открытые пачки перчаток, из них торчат синие, розовые, зеленые и прозрачные пальцы, рядом с микрофонами на каждые два места встроены автоматические краны с антисептиками на фотоэлементах, только руку поднеси. Их изогнутые металлические носы напоминают встроенные фильтры для воды в наших квартирах до вирусной эпохи. Блеск хрома отражает множество ламп на потолке и стенах, блики слепят глаза сидящим в президиуме и гаснут в мягких темно-красных креслах-качалках и длинном ворсе ковров. Некрасивая блондинка с лошадиным лицом настырно задает вопросы, постукивает по столу указкой, а я погружаюсь в пучины постапокалиптического устройства: антисептик выдается на человека по десять раз в сутки, фотоэлементы фиксируют ваши приметы, скрытые тепловизоры реагируют на температурное поле вокруг вас, газоанализаторы улавливают запах вашего пота.

Как просила тебя, Оля, привези своих антисептиков, которые вам на работе выдают, все собери и привези. Ты же теперь приезжаешь раз в год, дай бог, на один день только. Да что, теперь и вообще не приезжаешь, это раньше, когда ребенок меньше был, привозила хоть на Новый год и летом, когда в отпуск со своим этим Вадиком уезжала, а мне все говорила с подружками. Врала ты мне все, и врешь. Никогда матери ничего не скажешь. За месяц тебя просила, возьми листочек, карандаш, запиши, что скажу, вещи собери, а не в последний момент впопыхах, как у тебя все обычно. Ты же разве послушаешь, ты только ругаться на меня можешь. И на бабушку все ругалась только, а бабушка о тебе заботилась, о Вике, все говорила, что надо, да ты только сами с усами, а мы тебе же только добра хотим, плохого не посоветуем.

– Мама, не надо советовать, если не просят.

А теперь у меня последний флакон кончается, я же по-нормальному все делаю, не то что ты. Я из магазина все протираю, пакеты, телефон, кошелек, перчатки, перчатки резиновые на кожаные одеваю, потом в магазине еще одни. Ручки перед собой перед тем, как взяться, протираю, домофон, кнопки. Пакеты заношу, выгружаю, протираю, потом одни перчатки верхние снимаю, протираю, потом уже раскладываю все, а потом пакеты изнутри протираю, обувь между дверями оставляю, и одежду верхнюю тоже там храню, сутки она у меня там висит, а дверь внутри я пленкой закрыла, тоже протираю, и сутки на улицу не выхожу. И тебе так надо делать, но разве тебя убедишь в чем-нибудь, ты же самая умная, дураки кругом, мы с бабушкой дураки были, что тебя учиться отпустили так далеко, в Москву эту проклятую. Ты в общаге своей от рук совсем отбилась, мы с бабушкой и раньше пакеты с молоком, сметану там, творог, все мыли прежде, чем открыть, а тебе говоришь-говоришь, а ты тут же из горла пьешь, и Вика за тобой повторяет.

Блондинка с лошадиным лицом из Всемирной организации здравоохранения – наш старший лаборант – записывает поступивших в валовую книгу. Сегодня с разными промежутками в больнице, при которой наш маленький морг из двух секций. Пятеро спрыгнули с восьмого, восьмого, десятого, второго и пятого этажей, двое порезали вены. Все поступили в больницу на этой неделе, сегодня воскресенье. Семь за неделю карантина.

Мамины девочки на поминках спрашивали меня, все допытывались: страшно ли, противно. «Фу!» – встряхивали головами, морщились, и так лица как печеные яблоки, передергивали плечиками в кофтах. Мама хорошенько вдарила мне потом. По лицу, с оттяжкой получилось, она и сама не ожидала, видно было, рука горела у нее.

Повела нас с Викой гулять. Не повела, потащила, натурально волоком. Ребенку гулять надо, а я, нерадивая мать, в мертвечине только и умею ковыряться. Когда Вика подросла и первый раз попросилась выйти сама с подружкой, я вздохнула свободно и перестала следить. Мама повела нас в лес, на Монахи, горы – терренкур для пенсионеров. Вику мне пришлось жестко припугнуть в туалете, чтобы мама не слышала. Мама всю дорогу что-то вспоминала, собирала давние истории, которые мне были неприятны. Как Викин отец, мой первый муж, ночью отказывался идти за газоотводной трубкой, Вика плакала, надрывалась. Как он падал поперек нашей огромной свадебной кровати king size пьяный, храпел, а я утаскивала Вику на диван в гостиной и ложилась с ней. Мама говорила: «И чем ты думала?» – и сморкалась в руку, как сморкался мой дед, у мамы эта привычка появилась к старости, ей почти семьдесят, а бабушка месяца не дожила до девяноста семи. На Монахах было очень скользко, мои гринды на протекторах ехали по всем лесным дорожкам без тормозов, Вика ныла, что устала, замерзла и хочет в туалет. На выходе из леса я все-таки упала на левый бок, подвернула нечаянно выставленную руку, запястье болело еще недели две, особенно на работе. На бедре расползся черно-фиолетовый синяк. Зина с магазина. И вот когда я поднялась, мама и влепила мне пощечину. Заплакала и закричала, что я, сука, всю жизнь ей порчу, живу далеко, а у нее никого и нет родного. А я, хоть и была в школе отличницей, в Москве своей совсем испортилась и стала шлюха и проститутка.

Шлюхой и проституткой мама с бабушкой меня называли, когда я в блондинку покрасилась. У меня сильный пигмент, и после второго осветления – нам со знакомой девчонкой из парикмахерского колледжа никак не удавалось убрать соломенную желтизну – часть моих волос осталась на полотенце, а остальные мы с ней тримминговали и сбривали опаской.

Пока я отряхивалась после падения, мама уехала домой, бросив нас с Викой. Я, как назло, забыла кошелек, но, слава богу, взяла телефон. Челябинск большой город, Яндекс.Такси действует. Ключи только у мамы, у меня давно нет своих от родительской квартиры, а бабушкиными мама не разрешает пользоваться. Полчаса мы стояли под дверью подъезда, кричали под окнами, третий этаж, мама отключила домофон. Наконец нас впустил сосед. Еще минут пятнадцать мы стучали в дверь квартиры. Мама открыла, только когда вышли соседи. Синяки на мне образуются редко,
да и то проступают сразу желтыми, я обошлась пудрой.

Родственники стоят во внутреннем дворе. Газует машина, я иду закрыть окно, бензин, запах, после двигателя слышно вой женщины, ее обнимают, она ссутулилась, в черном платке, спрятала лицо, платок сбился вперед, запутался в прижатых руках, между пальцами красные пятна. Я вскрыла всех поступивших, завтра начнется оформление электронных пропусков для передвижений по городу, все не прописаны в Москве, жилье снимают, на машинах чужие номера. Небо в тучах, мои дни похожи друг на друга, отличается только погода за окнами: дождь заливает окна, солнце нагревает кабинет, воздух горячий на ощупь, горячие тени, горячие световые пятна, под солнцем спускаются большие лохматые снежинки, нехотя фланируют между деревьями, а потом резко взмывают и падают вверх в столбе кружащегося ветра.

К половине третьего ночи мы отдаем всех, за кем приехали, со справками о смерти, без гробов и ритуальной одежды, заворачиваем в ветошь – списанные больничные простыни. Мы даже не спрашиваем, куда их увозят, где будут хоронить, в валовой книге ставим прочерки. Ночью стихает ветер, на газоне лезут из земли толстые остроугольные узкие листья, они бледные и, кажется, светятся в темноте. Если наклониться к ним, услышишь нежное похрустывание, как будто лопаются почки, рвется кожух новых листьев, а на самом деле на крыльцо вышел Коля-санитар с пачкой чипсов.

            III.

Подоконники устланы красными розами, розы стоят в ведрах в коридорах – наша Аленушка, цветочек аленький, регистратор из ритуальной конторы, выложила все запасы от отчаяния, цветы завяли, сохнут. Люди нанесли и снаружи, кладут у крыльца, охапки сваливают к стенам, как будто здесь случился теракт, зажигают свечи, оставляют иконы, мягкие игрушки. Наш морг стал местом паломничества, церковь рядом закрыта, приходят по темноте к нам, соблюдают дистанцию, в масках, перчатках, нашли наш телефон в Интернете, стоят под окнами, звонят, просят показаться и говорят, говорят и говорят. Пишут записочки с именами и датами, машут, просят молиться, как будто мы всегда на связи с небесной канцелярией.

Извращенная молитва: у морга выпрашивать, чтобы никто не умер.

Мы уже неделю заперты. Самоизоляция. Десять живых, семеро наших и трое посетителей, из них ребенок шести лет, и одно тело, то самое, лежит на глубокой заморозке, одинокое в кассетном холодильнике на шесть полок. Мы зовем его запросто – Витя. Вите лет сорок, я обнаружила его у крытого пандуса на приемке, в очередной пустой день, когда сдала следователю последнюю готовую экспертизу. Утром я вышла покурить, резко потеплело, идти за ворота лень, надо переодеваться в гражданское. Я спряталась у приемки трупов, присела между стеной и покатой крышей, солнце напекло железо, забила трубку, притащила свежесваренный кофе в термосе. Горячая крыша, горячий кофе, горячий дым, сама не заметила, как меня повело и приморило, я откинулась назад не в силах сопротивляться липкой, мутной сонливости. И наткнулась на Витю. Витя уместился в щель с другой стороны. Забрался туда он, судя по всему, еще вечером, потому что успел остыть и закоченеть в позе эмбриона.

Опознавать Витю пришла молодая семья – симпатичная тихая девушка, ее муж, который благородно сопровождал супругу, и дочка, та самая, шести лет. Девочка испугалась и ни за что не захотела посидеть дома одна. Я вскрывала правое легкое, когда молодая девушка, разыскивавшая своего брата-наркомана, взглянув на Витины фотографии, два профиля и анфас, покачала головой. Нет, не он. Серо-розовые, с виду абсолютно здоровые легкие «стояли», как говорят патологи, на секционном столе. Большие, как будто вздутые при утоплении, проминались под пальцами и не возвращались в исходное положение. Первое впечатление обманчиво. На разрезах ткань абсолютно безвоздушная. Масса каждого ближе к двум килограммам. Тотальная двусторонняя вирусная пневмония. Положительный ПЦР-тест пришел через два дня. Правильно я никого не выпустила.

Так вы их все-таки вскрываете? Ты мне опять все врешь, Оля, ни дня не даешь прожить спокойно, че-нибудь да устраиваешь. Да понимаю я, что тебе некогда, вот и не звоню поэтому, но в выходные-то можно время найти поговорить. Вон мне Нинка каждое утро приветствия шлет, и ничего, находит же время. А вообще телефон теперь весь картинками ее дурацкими забит, и тут на днях и открыть не смогла, в салон связи пришлось идти, на углу тут у нас есть, такой, знаешь, маленький. Я еще туда хожу платежи по системе «Город» передавать. Там девушка хорошая работает, она мне все показывает, сама потом передает, говорит, да вы не беспокойтесь, приходите в следующий раз, я вам снова все сделаю. А тут ее че-то не было, парень молодой был, такой, он мне сразу не понравился, уткнулся в свой компьютер и даже не спросит, что к чему. Про память мне начал там объяснять, спрашивает, а я разве знаю, что ли. Вы мне, говорю, молодой человек, помочь просто можете, я пенсионерка, живу одна, ничего в этом не понимаю, а он мне опять давай про память, про видео, про изображения, я же не знаю, где они тут хранятся. Ну долго я у них пробыла, пока он настраивал, все что-то нажимал, нажимал, я ему говорю, телефон-то потом работать хоть будет, а то вы мне удалите сейчас все.

А Нинка тут мне по утрам звонить стала, делать ей нечего, вот и звонит. И треплется, и треплется. Я уж ей и так говорю, и намекну, а ей хоть бы хны. А что, самой делать нечего, одна живет, а у меня дел вон сколько. А ты хоть работаешь-то в маске или опять так, без всего? Поди домой поздно, доченька, приходишь. А за Викой кто следит? Покушала она чтоб, а то все всухомятку булки таскает. Всю жизнь учим, а тебе все наплевать. Так всю жизнь наперекосяк и получается. С дочерью сладу нет, и работы нет, что это, разве это работа, путного ниче из тебя не получилось.

– Я не поздно домой прихожу, мам. Я туда вообще не прихожу.

Молодую семью, что пришли на опознание, но никого не опознали, сразу отселили на второй этаж, там у нас музей, кабинеты, я пожертвовала диван, оказалось, он разбирается. Моемся мы в секции по очереди, хорошо, горячую воду не отключили. Аленький Цветочек наша спит в регистратуре на кушетке, у санитара своя каморка, в лаборантской два кресла раскладных, еще двоим нашим передали раскладушки из кардиореанимации, для родственников предназначенные, а я, как японцы, сплю на полу, раскатываю матрас каждый вечер, по утрам собираю. Входы перекрыты, у крыльца, где лестница в окне, нам оставляют передачи.

Жизнерадостная девчушка, промолчав почти два дня, с грохотом носится по коридору, топает, смеется, визжит, видимо, мама с папой тоже бегают вместе с ней, в догонялки играют, потому что нам на первом иногда на головы сыпется известка с потолка. Я разрешила девочке открыть все шкафы, достать сухие экспонаты из нашей коллекции. Кости с повреждениями, пули, удавки, самодельные орудия убийств. Ножи все тупые, пулями можно и пожертвовать ради счастья ребенка и спокойствия взрослых. Вообще у нас там много интересного. Есть пространственные модели мест происшествий с мумиями, эти две комнаты молодая мать категорически отказалась открывать. Есть личные вещи корифеев – печатные машинки, микроскопы, наборы инструментов, говорят, их названия для непосвященных звучат как музыка. Нож большой ампутационный, роторасширитель, пинцет лапчатый, скальпель брюшистый, нож реберный, распатор, кусачки… Сегодня любопытный ребенок разбила влажный препарат печени с воротной веной, в которую опухоль по мелким кровеносным сосудам проросла из органа. У молодых родителей сдали
нервы, позвала их в наш бар. Спасибо добрым людям, превратившим морг то ли в алтарь, то ли в капище, запасы за шторкой не иссякают.

На собрании решаем, что хватит бездельничать, от безделья срывает крышу. Точнее, решаю опять я, хотя мама всегда говорит, что решений принимать я точно не умею, за себя постоять не умею, я ничего не умею, а в моем дерьме и уметь ничего не надо, считает мама.

Неделю мы уже просидели, надо продержаться еще одну, инкубационный период две. Вот и проверим, заразил ли кого-нибудь несчастный Витя, за которым теперь никто не придет. Когда откроют морг после вынужденного карантина, перемороженного Витю отвезут в крематорий, распоряжение правительства Москвы.

Я раздаю всем тряпки, ведра, дезинфицирующие средства, швабры. Завтра суббота, по довирусным планам общий весенний субботник. По всей стране. Вот и проведем.

Молодая мать натирает до блеска окна, ее муж взгромоздился на стремянку и протирает огромные круглые плафоны на потолке, еле трупным ростомером достает. Это обычная палка с делениями. Мы с Аленьким Цветочком лазаем по холодильникам, мы маленькие, удобно, сейчас на весь морг у нас один Витя, он занимает целый холодильник, его я опечатала. В санитарской я нашла ключи и хожу теперь со связкой на поясе, а ночью кладу под подушку, привязываю к руке. Ключи от входных дверей, от приемки, от шкафов с инструментами, от сейфа для уголовных дел, который теперь пуст, от холодильника с вещдоками для непосвященных (тоже пуст), от холодильника с едой – туда я на третий день сама замок навесила. У Аленького Цветочка в регистратуре стоит сейф с кучей денег, которые родственники платили за похороны, – инкассаторам не успели сдать, но об этом знаем только она и я. Ключи от денежного сейфа спрятали в глубине холодильника с Витей, под самым нижним поддоном, никому в голову не придет туда лезть.

Ночью говорила по скайпу с Вадиком, Вика пишет по Whatsapp, закидала мемами и вирусными видео из Ютюба. Вадик какой-то серый, уставший, волосы отросли, давняя плешь на темени так и просвечивает, а по краям ее торчат в стороны завитки и кудряшки. Кажется, они что-то не поделили с Викой, но поддерживают перемирие.

Нет, ты представляешь, они пришли ко мне домой, оставили какой-то пакет под дверью и стучали, пока я не взяла. Потом они разговаривали со мной через дверь, я уходила, не хотела ничего им говорить, пакет оставила в коридоре, потом хотела выбросить, а они все стучали, звонили в звонок, топали в подъезде, соседи вышли напротив и сверху. И даже в мегафон со двора, в этот громкоговоритель кричали. На весь двор! Ну, в нашем дворе не одна же я в группе риска, так оказывается, что почти все сразу эти тесты согласились сдать. А я что, как сдам? Меня потом в больницу запрут, а я же совсем одна, и как я буду?! Но они, представляешь, ходят вчетвером или больше даже, я четверых видела. Короче, пока я этот тест себе не сделала, они не замолчали и не уходили. Там коробочка такая прозрачная,

– Это стерильный индивидуальный бокс, мама.

штука такая, цилиндрическая, там внутри как клей какой-то и палочка с ваткой на конце, этой ваткой надо в горле и в носу помазать и в этот клей засунуть.

– Пробирка, мам, это с питательной средой.

Ну че делать, сдала я, уже соседи кричать на меня стали. Я на них так не кричала, когда они мне в комнате затопили, пятно желтое до сих пор на потолке, расползлось, и не сведешь. А тут разорались все, а я одна, и никто мне помочь не может. А я открыть сначала эту коробку дурацкую не могла, так прям ее закрыли плотно, что я аж ноготь сломала, и так маникюра никакого уж сто лет не делала, а теперь вообще с обломанным. А трубка эта раскручивается, оказалось, как-то непонятно, я еле раскрутила. И объяснить ничего толком не объяснили, только кричали в этот мегафон.

– Мама, какой результат?

Вчера на наших глазах двое напали сзади на курьера прямо у дверей, въехали арматурой ему по голове – мальчик правым боком с велосипеда повалился – стащили сумки с едой, большой заказ был.

Я тебе сейчас фотографию кину чего они мне прислали, сама разберешься, я в этом абракадабре ничего понять не могу. Писали бы хоть по-человечески.

– Мама, положи бумагу ровно, половина в кадр не влезла, результаты ниже записаны.

Мама научилась пользоваться видео. Пока у нас снег с дождем, в Челябинске стаи скворцов на солнце, мама разглагольствует о своих яблонях в саду, оставшихся без присмотра, прививать и обрезать ветки нельзя, сокодвижение. У мамы на диване в ряд мужские костюмы, на дверцах раскрытого шкафа висит пальто и плащ, вдоль дивана выстроены в ряд ботинки, туфли, сандалии, даже валенки. На столе разложены шапка-ушанка, перчатки, кашне. Мама разбирает дедушкины вещи. Мой дед, мамин папа, умер двадцать лет назад, как раз в конце апреля. В маленькой комнате есть встроенный шкаф, кладовка с тугими дверями, крашеными белой краской, полная тряпья, я давно предлагала маме ее разобрать: вещи раздать, выбросить, а перегородки снести. Зачем мама достала дедушкину одежду и обувь? Мама готовится к поминкам, решила справить еще одни. Обувь и пальто она начистила, набила старыми газетами и разложила по коробкам. Для шерстяных вещей сшила под размер полотняные мешочки. Кожу натерла кремом и отполировала моими детскими колготами, трикотаж хорошо подходит. Мама гоняет волонтеров по магазинам, собирает чеки, высчитывает сдачу. Между перчатками сервиз на двенадцать персон, мама не может найти мельхиоровые приборы. Второй мамин тест тоже положительный, я не говорю ей. Со вчерашнего дня она жалуется на кашель.

– Мама, вон из моей головы!

Розы под окнами преют и сохнут. Душный аромат поднимается к нам по ночам, я открываю окна, проветривать помещения положено по СанПиНу, там ничего не написано про вирус. Наш СанПиН кочует со мной по моргу – из секции на кухню и в туалет. В секции мы теперь курим. Пожелтевший кафель не оттереть уже до блеска, мраморные столешницы потрескались, серые прожилки забиты кровью и содержимым человеческого организма, швы затерлись. Изо дня в день я заставляю своих сидельцев с лезвиями, канцелярскими ножами и скальпелями выходить на борьбу. Глубина примет времени неистребима.

После гибели курьера к нам отказалась ездить доставка, беспроволочный телеграф работает исправно. Я собираю все запасы на кухне, сортирую, раскладываю, подписываю. В валовом журнале, где регистрируют тела, под жирной красной чертой, знаменующей начало новой эпохи, в столбик крупы, мясо, моющие средства, зубная паста и водка. Я не пью, не берет. Нам скоро выходить, за оставшиеся дни обожремся, делиться, возможно, инфицированными излишками не будешь, а выбрасывать еду с детства жалко.

На Первомай штормовое предупреждение – усиление ветра, снег с дождем, ураган. В секционном зале устроили импровизированный лазарет. Поставили гробы, застелили постели, подушки набиты опилками, но спать можно, мы раньше после буйных пьянок так оставались ночевать. Изолировали двоих – Аленушку и санитара, я осматриваю их регулярно, веду дневник. Раз в сутки приходит дежурный врач. Морг который день бодрствует по ночам из-за их кашля, я проваливаюсь как убитая, хотя мой кабинет через стенку.

Мама не кашляет, температуры нет, не чихает и вообще держится бодро. У нее есть цель. К поминкам надо успеть почистить столовое серебро – всего-то один мельхиоровый набор на самом деле, – перемыть посуду и квартиру: мама планирует устроить поминки онлайн, с видео, все должно выглядеть прилично. У мамы всегда все должно выглядеть прилично. Даже когда она бегала выбрасываться из окна в подъезд на три этажа выше, она мимоходом в коридоре причесалась, хотя и бежала в ночнушке, но ночнушка была приличная, новая. Мы с Викой приехали в гости. До сих пор ругаю себя, что оставила плачущую годовалую дочь со старой бабушкой и побежала за матерью. Не поддаваться манипуляциям.

Они прописали мне какую-то кучу лекарств, я говорю, столько таблеток глотать не буду, у меня желудок не выдержит, но теперь врачи тебя разве слушают. Они приходят почти каждый день или звонят, иногда даже по видео звонят. И кричат опять, что за манеру все взяли кричать на меня. Они кричат, ты кричишь все время, Вика кричит. Все берут кровь, заходят в скафандрах, лиц в масках не разобрать, ни черта не слышно, чего они там бубнят. Говорили бы ясно и понятно.

– Мама, ты сама кричишь на меня всю жизнь, сколько я себя помню.

Цветочка нашего забрали в реанимацию, Коля-санитар выкарабкается вроде. Наш карантин продлен еще на две недели. Еду выдаю под запись, назначаю дежурных по кухне и надсмотрщиков. Одни готовят, вторые следят за ними: если что-то случится, голодными оставлю всех.

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных