Чт, 26 Мая, 2022
Липецк: +12° $ 58.89 60.90

Сергей Кочуков. Война длиною в три атаки *

16.04.2022 19:20:49
Сергей Кочуков. Война длиною в три атаки *

Повесть

Поезд Волгоград – Москва неслышно тронулся от перрона, за окном вагона проплыло красивое здание вокзала, станционные постройки; в просветах между высотками несколько раз мелькнула серебряная гладь Волги, а справа наплывал, накатывался Мамаев курган с его величественным монументом «Родина-мать».

«Надо же! Все считают меня сталинградцем, да и я себя таковым считаю, а вот в самом городе побывал впервые, когда уж шесть десятков за спиной», – подумал Леонид Дмитриевич, вздохнул коротко. – Да и от окопов наших до этого кургана километров 70, не больше, если по прямой, да-а...»

Шавров, возвращавшийся домой со встречи ветеранов-защитников Сталинграда, преувеличивал – шестьдесят ему только в начале следующего года будет, и стариком он не был. Разве что седина в поредевших волосах, да палка-костылик меж ног, на которую, как только вошел в купе, сложил натруженные, в выступающих венах, руки. Разве что плечи – чуть поникшие от многолетних забот, да глаза в красных прожилках, усталые, но не потерявшие еще живого блеска и любопытства ко всему происходящему.

Он возвращался в родной колхоз, которым руководил более двадцати лет, и непроизвольная, подспудная тревога – «как там без меня?» – уже теснилась у краешка сознания. Но не она сейчас довлела над ним, не она заставляла едва заметно подрагивать пальцы, а сердце учащенно ухать, вдруг со щемящей болью замедлять свой бег и после тяжелой паузы вновь медленно и тяжко набирать обороты.

Эта поездка на ветеранскую встречу потрясла его, всколыхнула, казалось, уже забытые, стершиеся в памяти лица, события, собственные тогдашние мысли. Он словно встретился с самим собой – прежним, девятнадцатилетним. Вновь увидел себя неопытного и растерянного, отупевшего от бесконечных обстрелов и бомбежек, растерявшего там всю смелость и решительность юноши, рвавшегося скорее на фронт, скорее в бой. Видел себя уже другого – бесконечно злого и безжалостного, когда, наконец, пришло осознание и главное опыт, что этих дошедших до Волги вояк можно убивать, калечить, заставлять скрести руками в предсмертных муках пропитанную гарью, металлом и человеческой плотью землю.

В этой поездке он столкнулся и с собственной смертью…

– Что, отец, на ветеранскую встречу приезжал? Видел я, много вас нынче на перроне провожали, а днями раньше на завод к нам целая делегация приходила. Ничего себе дедки, некоторые еще бодренькие, а некоторые… – Попутчик лет двадцати пяти, плечистый, с каменными буграми мышц под клетчатой рубахой, вдруг осекся под укоризненным взглядом жены, миловидной и одновременно строгой молодой женщины в очках.

«Учительница», – решил про себя Леонид Дмитриевич, что потом и подтвердилось.

– А не отметить ли нам и знакомство, и тридцать лет Победы, отец? Меня теща снабдила в дорогу настоечкой.

Познакомились. «Надо же, как и моего – Николаем зовут, и дочка их, цветочек, моей внучке ровесница. А ты Никола, хоть и здоровый бугай, а по всему видно, кто в семье твоей за главного». Шавров вынул из потертого чемоданчика, сверток с бутербродами, бутылку лимонада – организаторы снабдили в дорогу сухим пайком. Достал и протянул девочке плитку шоколада. Та, осмелев, пересела на полку к Леониду Дмитриевичу, захрустела оберткой.

Николай разлил в принесенные от проводника стаканы пахучую настойку, чокнулись, помянули.

– А что, правда, на фронте водку давали? – спросил он.

– Были наркомовские, были. Я не помню, чтобы пил. Может, не доставалось как молодому, да я ее, горькую, и не пробовал еще ни разу до того времени. Это уж потом, в госпитале, раскушал.

– Что-то, дядь Лень, с наградами у тебя не густо, всего медаль одна… У большинства ветеранов иконостасы во всю грудь, аж в глазах рябит.

– Да так вот… уж сколько есть. – Шавров никогда не вешал на свой ветеранский, на заказ сшитый для особых случаев, пиджак юбилейные медали. Не вешал и два уже в мирной жизни заработанные ордена – «не по тому случаю награды». Ту, законно заслуженную, «За оборону Сталинграда», которой только вот два дня назад наградили, нацепить еще не успел, лежала завернутая в носовой платок в чемоданчике.

– Наверно, мало воевать довелось?

– Отчего же? Без малого три года... – Замолчал надолго. Продолжил со вздохом: – Из них на войне целых восемнадцать дней…

– Ничего себе! Как же так?

– Да как-то вот так…

– Николай, ну что ты, право. Леонид Дмитриевич, наверное, отдохнуть хотел бы. Давайте я вам постель застелю.

Лег, глаза смежил, с желанием и надеждой сразу заснуть под мерный стук колес. Устал. От бесконечных встреч и поездок устал, от огромной, до конца еще не осмысленной массы впечатлений. Нога вон со следами той самой вой-ны разболелась не на шутку. Нахлынули мысли, даже не мысли вовсе, память подсовывала какие-то обрывки и образы тридцатилетней давности и совсем недавних дней, которые накатываясь, заслоняя, теснили друг друга, бесконечно и болезненно бередили не только фронтовую рану, но и что что-то там за грудиной. «Надо встать, пойти в тамбур, вдохнуть горячего степного воздуха, может, отпустит. Заодно посмотреть в окно, доведется ли когда увидеть еще. Котлубань скоро, Самофаловка, Паньшино – те самые места, где и твоей кровушкой трава попятнана. Вставай, старый. Ну и что, что за грудиной давит? Вставай».

* * *

Леньке Шаврову часто в детстве приходилось доказывать свою правоту в драках и потасовках. Разбитые губы и синяки под глазами были для него обычным делом. Мать причитала, охала, а иные соседи не уставали твердить: «Что с него взять, с бандитского отродья! Вся порода у них такая!» Поминали при этом отца Леньки – Митрия Шаврова, с войны германской пришедшего в георгиевских крестах и чуть ли не первым из сельчан ушедшего в леса к Антонову.

За свое участие «в банде» Ленькин батя два года валил лес в одном из северных лагерей, после чего был амнистирован. Налаживалась жизнь, точнее, Митрий ее налаживал, пахал с утра до ночи и зимой на печь не спешил залечь, приладился с деревом работать. Текла в дом Шавровых копеечка, в кои-то годы есть досыта стали. Ан нет, недолго счастье длилось – пришли тридцатые с их раскулачиванием и коллективизацией. Отец Леньки одним из первых в колхоз пошел, но не спасло и это. Вспыльчивый, непреклонный к лодырям и нерадивым колхозникам характер бригадира полеводов Дмитрия Шаврова не всем по вкусу пришелся, пошли жалобы, доносы. На следствии припомнили прошлое участие в восстании, недолго решали-думали – 10 лет лагерей без права переписки. Ушел отец и навеки сгинул.

...И Ленька дрался. Дрался, чтобы доказать, что никакой он не сын врага народа, что семья его не бандитская. При этом его никогда не останавливало, что противник его сильнее. Не ведал страха, даже зная заранее, что будет побит. Не только в драке, но, как ни странно, и в учебе Леонид был первым. Семилетку закончил с отличием. Хотелось, очень хотелось учиться дальше, но все упиралось в анкету. Так и остался в колхозе. Да и матери одной уж невмоготу стало кормить ораву детей из пяти человек. А мечта учиться дальше осуществится гораздо позже: уже после войны он окончит сельскохозяйственный институт и получит диплом ученого агронома.

* * *

О начале войны узнал только двадцать третьего, пахали в это время на дальних паровых полях. Через три дня пешком добрался до районного военкомата, просился записать его непременно в танкисты или в летчики. Оглядев рослого паренька и его аттестат о семилетнем образовании, военком повеселел поначалу: «А что, можно и в танкисты. Все, вопрос решенный, в училище пойдешь. В какое? Да хоть в танковое, хоть в артиллерийское. – Порывшись в бумагах, помрачнел, брови густые сдвинул: – Ты в свою анкету давно заглядывал? Какое училище? Оно красных командиров готовит, а у тебя папаня по 58-й осужден. Эх, и за что меня угораздило в такой район! Что ни призывник – или сам антоновец, или батька в антоновцах был. Ладно, Шавров, держи-ка вот направление в Мичуринское училище, там инженеров, саперов готовят, может, и проскочит. А не проскочит, пусть они там сами решают, что с тобой делать. Фронт от тебя не уйдет. Только вот что, добираться самостоятельно придется, ты не подведи меня. Как прибудешь, доложишься. И непременно попроси, чтобы мне твое прибытие подтвердили».

В училище Шавров освоился быстро, в первые же дни они с дружились с другим курсантом, Володькой Стрыгунковым. Одно плохо – Леонид хронически недоедал. Пайка была безнадежно мала, просить добавки не хватало духу, да и вряд ли она была.

В конце октября начались налеты немцев на крупный железнодорожный узел Кочетовку, расположенный рядом, и пришел приказ об эвакуации училища на Алтай. Почему не отправили из Мичуринска эшелоном, никто не знал, двинулись пешим порядком в Пензу. Триста пятьдесят километров шли почти неделю, изголодались, ноги до крови стерли. Оказалось, что и отсюда возможности пересесть в вагоны нет. Новый приказ – пехом до Саратова. Еще неделю шли, потом дня три дожидались отставших. Вагонов не хватало – на Восток эвакуировались сотни заводов и предприятий и им прежде всего предоставлялась зеленая улица. Только на десятый день подали состав и, быстро загрузившись, двинули в сторону Сибири-матушки.

Впереди ждали бесконечная унылая степь Казахстана, могучие сибирские реки и конечный пункт их пути – далекий Бийск на Алтае. Прямо с колес за учебу с ее бесконечными марш-бросками, ползанием по глубокому снегу с тяжелыми минами, установка их негнущимися, окоченевшими пальцами. И вновь рытье окопов, строительство блиндажей, дотов, устройство проволочных заграждений...

Поползли слухи, что выпуск будет досрочный. Ждали со дня на день приказа. Притихли курсанты, примеривал каждый не только кубари в петлицы, но и дальнейшую свою офицерскую фронтовую жизнь.

В канцелярии от понаехавшего и своего начальства не протолкнуться, спор не на шутку разгорелся.

– Вы что, раньше не знали, что эти трое курсантов сынки бандитские? – тряся стопкой тощих личных дел, гремел замначальника политотдела округа, бритоголовый, со щеточкой ворошиловских усов.

– Знали, да когда это было, ребята ничего вроде. Считали, что, как и предписано, «сын за отца не ответчик», – вяло пытался возразить начальник училища.

– Считали они! А не допускаете, что сами в ответчики попадете за свою близорукость политическую? Их отцы против советской власти с оружием поднялись, а они тут понять не хотят, что яблоко от яблони далеко не падает!

– Эти курсанты одни из лучших в училище, – пытался возражать командир учебного батальона, – на фронте именно за такими солдаты идут.

– По этим троим вопрос решенный, они офицерами быть не достойны, – отрезал бритоголовый. – Еще по четверым, как слабо успевающим, тоже. Куда их, куда? У нас что, мало новых частей формируются?

Он был вполне удовлетворен своим приездом в училище накануне выпуска. Вник в проблему, разобрался, принял необходимые меры. Бритоголовый с удовольствием представил, как, вернувшись в штаб округа, устало и с присущей скромностью доложит, что сделал все, что мог.

* * *

То, что фронт совсем близко, почувствовали еще в районе выгрузки. Несмолкающая с самого рассвета канонада артиллерии крупного калибра давила на нервы; смолкли разговоры, смех, разливы гармоник. Все осталось где-то там, в бесконечной, казалось, дороге от Алтая до Подмосковья. Лишь резкие требовательные окрики-команды да скрип сотен валенок по смерзшемуся за ночь снегу.

Одновременно с их разгрузкой шла погрузка раненых. Поток полуторок, конных повозок выползал из ближнего к разъезду леска, и не было ему ни конца ни края. Над этим потоком тоже стояла напряженная сосредоточенная тишина. Стонали лишь те, кто был без сознания, остальные терпели. Они высовывали из-под брезента свои закопченные лица, чаще всего в несвежих бинтах, озирались с надеждой, что повезет, что достанется место в вагонах, что удастся обмануть смерть, вырваться из этого пекла, которое назовут потом сражениями в районе Ржевско-Вяземского выступа.

Шоферы, став одной ногой на подножку и продолжая двигаться, задирали головы вверх. С надеждой, что ветер не разгонит тучи, что они надолго нависнут на этими русскими полями перелесками, не дадут немецкой авиации бомбить этот разъезд и тех, кто разгружался на нем, и тех, кто спешил из него вырваться.

Небо прояснилось уже после обеда, и фашисты не заставили себя ждать. Налетели, навалились, закрутили смертельную карусель над разъездом. Все вокруг заволокло дымом, гарью. Леонид вжался в землю, в ней искал спасения, а она ходила под ним ходуном, осыпала комьями вывороченного суглинка, вперемешку с грязным, шипящим снегом. «Ну вот, неужто все?! Неужто прямо сейчас? Как же так? Я ж еще…» – плескалась, скованная страхом горячая мысль.

Налетевшие наши «ястребки» отогнали стервятников, когда те уже успели отбомбиться. Безрадостная картина пылающих вагонов и построек, дымящихся свежих воронок, искореженных машин и тел бойцов, предстала перед глазами. Властный голос комдива заставил подняться и бежать. Бежать, чтобы тушить, вытаскивать, складывать...

* * *

888-й стрелковый полк, в котором служил ныне замкомвзвода старший сержант Шавров, выдвигался на передовую – сменить выбитые, обескровленные донельзя батальоны. Позади осталось все: и горечь обиды за отчисление из училища перед самым выпуском, и растерянность перед непонятным и неизвестным завтра. Вспомнился Володька Стрыгунков, тоже отчисленный, как тот хорохорился, как показывал вид, что ему сам черт не брат, хвастался перед остающимися курсантами, что он раньше их на фронте окажется.

Вспомнился буран, разыгравшийся в день их отправки из Барнаула. Володька, вдруг притихший в продуваемом вагоне, растерявший весь свой оптимизм. Все это осталось позади, а впереди только передовая, характерные звуки которой уже рядом. Впереди леса и поля, укрытые огромными сугробами, из-за бурной весны осунувшимися, подплывшими снизу талой водой.

В окопах, как заметил Шавров, бойцов было на удивление мало. Большая часть белела бинтами, а в остановившихся глазах – жуткая тоска и отрешенность. Даже смену свою и отвод их в тыл они воспринимали почти равнодушно, словно уже устали бояться, устали воевать, умирать устали. И только взгляд на ту опутанную колючей проволокой высоту, склоны которой, когда-то снежно-белые, теперь чернели воронками разрывов и густо усеянными неподвижными телами в солдатских шинелях. А во взглядах на эту трижды проклятую высоту и боль, и обида, и прощание, и просьба о прощении, и обещание обязательно вернуться. Шавров попытался задержать одного из уходящих сержантов.

– Слушай, браток, как тут? Расскажи хоть, чего ждать-ожидать. Немцев перед нами много?

– На вашу долю хватит, – помолчал, – чего тут расскажешь? И дня не пройдет, во все вникнешь. – И взгляд на Леонида, долгий-предолгий. Смотрел почерневший сержант так же, как минутой назад, на бугорки серых шинелей на склоне высоты.

В то время, когда бойцы 888-го громко и бестолково обживали окопы, их командир майор Камышников принимал позицию у подполковника Фролова.

– Не взял я эти высотки, деревню эту, Фомино не взял… – С полка, пожалуй снимут… Да и не полк это уже, положил я свой полк под этими высотками, – говорил подполковник медленно, часто прерываясь, давя в глотке не то стон, не то готовые вырваться ругательства. – У меня из четырех комбатов один в строю остался, большинством рот сержанты командуют. Послушай, майор, послушай! В последние две атаки я сам ходил, искал смерти! Мне моим солдатам в лицо было стыдно смотреть, – срываясь на крик, продолжал Фролов.

Он говорил такое, что вряд ли скажет в вышестоящих штабах. Он сам это понимал, понимал это и прибывший на смену ему Камышников, которого, несомненно, ждала та же участь.

– А все ж виновным себя не считаю, все, что мог, сделал, а то, что сам еще живой, в том моей вины нет, я от смерти не бегал. Одно знаю, так воевать нельзя, много так не навоюешь. Коли по-настоящему решаем немецкий фронт прорвать, так надо в одном месте кулак собрать. Сколотить, пусть даже другим участкам в ущерб. А мы?! И-эх, вытянули всех в ниточку, «каждой сестре по серьге» роздали. Представляешь, майор, лимит не более трех снарядов на орудие в сутки! Это как?! Этих трех снарядов на пристрелку мало, а мы? Мало того, этим только позиции своих батарей для противника обозначаем. «Бей, немчура, бей, туточки мы!» А еще мы этой так называемой артподготовкой немца предупреждаем: давай просыпайся, щас мы опять в атаку пойдем… – Замолчал, пережидая, пока его связист не смотает свою катушку. – Задача у тебя прежняя остается – Фомино взять. А на кой ляд она эта деревня нужна, ни железных, ни шоссейных дорог через нее не идет. Чего ради десяток обгорелых печных труб завоевывать? Нам за нее надо, ближе к Варшавскому шоссе, а не здесь топтаться и людей терять. Ладно, майор, пойду я. И так лишнего наболтал. По глазам вижу, в политотдел не поспешишь о нашей беседе задушевной докладывать.

– Мне сейчас будто заняться нечем, только по политотделам и бегать.

– Хороший ты парень, Петр, может, и вправду повезет, возьмешь эти бугры и Фомино заодно. Напоследок дам тебе идейку одну. Приглядись: там на левом фланге ложок неглубокий, кустами заросший, а ведет он прямехонько во фланг бугров этих. Немцы там сплошной обороны не держат, снег там непролазный. Да ты верь, мои разведчики ходили туда и назад благополучно вернулись. Раз пятеро прошли, то и взвод, а то и рота проберется ночью. Коли нависнуть над немцами с фланга да ударить почувствительней, они сами эти бугры и Фомино оставят. Почему сам не сделал, спрашиваешь? Сделал бы, только смикитил поздновато, когда уж нечем делать было. А ты, Петро, попробуй. Наверх докладывать не спеши, вряд ли одобрят. Бывай, майор, может, еще свидимся.

* * *

Ночь перед атакой. Темная, непроглядная. Только ракеты с немецкой обороны через равные промежутки, да «дежурные» пулеметные очереди то с их, то с нашей стороны. Будто предупреждение: « не спим», «ко всему готовы».

По разному переносят бойцы эту ночь: кто, как Стрыгунков, за балагурством истинные чувства спрятать хочет, кто, как башкир Гаяз Минбашев, всегда немногословный, вовсе смолкает, еще больше в себе уходит. Гаяза Шавров давно среди других выделил. Высокий, поджарый и невероятно физически сильный. До войны работал учителем. Сам неженатый, а сестренок, братьев девять человек, он старший. Оттуда, видно, и врожденная ответственность и стремление к справедливости.

Страх перед утреней атакой был. Да и как не быть, если почти для каждого эта атака в жизни первая. А для кого-то может и последней оказаться. Шавров видел, как бестолково суетится, невпопад на крик переходит взводный. Младший лейтенант, из училища, с пунцовыми щеками, которых еще ни разу не касалась бритва.

Боялся ли Леонид? Конечно, боялся. Но страха, про который говорят, что он «липкий», «внутренний», «сковывающий», он не испытывал. Хотелось, почти как в детстве, побыстрее ввязаться в драку, а там посмотрим, кто сильнее. А еще была злость, которую всячески подогревал в себе: «Это вам, суки, не безоружных раненых с самолетов добивать!».

Атака, начавшаяся бодро и почти без потерь, захлебнулась перед самой колючей проволокой в два кола. Страшная сила – немецкие пулеметы, а их у противника было в достатке. Прошивали все лежащее перед высотами поле, и оно быстро наполнялось неподвижными бугорками не только серых шинелей предшественников, но и белых полушубков сибиряков.

Камышников приказал выдвинуть на прямую наводку артиллерийский дивизион, и если не подавить огневые точки, ослепить, оглушить хотя бы, заставить хоть на минуту замолчать, дать возможность бойцам вернуться в исходные окопы. Предсказания подполковника, которого он сменил на позиции, начали сбываться. Весь остаток дня он то сбегал от телефонных звонков начальства в ротные траншеи, то отбивался как мог от требований немедленно поднимать людей и во что бы то ни стало брать эти бугры. Ему грозили разжалованием, трибуналом, обзывали трусом – он и это пережил, дотерпел-таки до вечера, не дал вытолкнуть себя из окопов.

– Кто там в левофланговом взводе? Что, без офицера? Убили, значит?

– Ранило тяжело, уже отправили с передовой. Там сейчас замкомвзвода, старший сержант за главного. Ничего вроде парнишка, в атаке бойко себя вел, пока носом в снег не уложили.

Камышников напряг память, силясь вспомнить этого сержанта, но не смог.

– Дайте ему еще с десяток бойцов, всем ППШ выдать, гранат побольше и два «дегтяря». Где взять? А хоть роди! И доведи до него задачу, да так, чтобы уяснил, проникся чтобы. В его действиях завтра успех батальонов. Ночью скрытно по тому ложку к немцам во фланг их расположения. И чтоб тихо там, ни звука. Утром нашу артподготовку там же в оврагах пусть переждут, а как закончится, без особой команды пусть на немца навалится. Тебе, старший лейтенант, роты батальона к этому горлышку подтянуть. Пусть конца пушечной пальбы не ждут, ползут пошибче проторенным путем. Только так, только здесь мы можем к немчуре подобраться, только здесь успех может быть, только здесь оправдаемся и перед начальством, и перед теми, кто на этих склонах полег.

Майору нестерпимо захотелось увидеть этого сержанта, самому проинструктировать, самому сказать самые важные, самые нужные слова. Да где его сейчас найдешь, да тому уже время выдвигаться. «Бывалый, наверное, старшего сержанта зря не дают. Справится, поди», – подумал.

Майор Камышников в этот момент как-то не осознал, что замкомвзвода, которого посылал сейчас на задание, из которого редко возвращаются живыми, из тех нескольких восемнадцатилетних пацанов, которым по неизвестным причинам по окончании училища вместо младших лейтенантов присвоили старших сержантов и отправили к нему в полк.

Шавров выдвинулся из овражка на гребень, пытался в темноте разглядеть немецкую позицию. Ночь, как и предыдущая, была темной, беззвездной, лишь при вспышках осветительных ракет выхватывался край первой немецкой траншеи. «Метров 150-200 всего, неужто не проскочим?»

Спустился в овраг, подозвал к себе Гаяза и второго пулеметчика, объяснил задачу – справа и слева расположиться, залить немецкий окоп непрерывным огнем, дать возможность остальным дотянуться до траншеи. Сам подполз к Ставрову, старшему по возрасту во взводе:

– Дядь Миш, ты охотник старый, стрелок, говорят, отменный. Ты со всеми не беги, сам место поудобней найди и бей прицельно, пулеметчиков там иль офицеров, в общем, кто опасней, того и лупи.

– Лазил я на гребешок, ничо местечко, дело должно у нас завтра сладиться. За мене не боись, сынок, я место себе найду, лишним в бою не буду.

Атака удалась, как замыслил ее Камышников, как представлял ее Шавров. Не совсем так, как хотелось, но уж чему бывать… Леонид видел своих бойцов уже ввалившихся в немецкие траншеи и орудовавших штыками и саперным лопатами. Немец-пулеметчик за секунды до того, как под обрез каски получил пулю старого охотника-сибиряка, успел дать очередь, которая, прошила бок Шаврову, развернула и отшвырнула назад. Сознания не терял, но и двигаться не было сил. Так и лежал на бело-грязном бруствере, подтекая кровью. Видел и валивших его путем из ложбины бойцов, и сзади преодолевавшую ряды колючей проволоки пехоту. Последнее, что видел, прежде чем был перевязан и на волокуше отправлен в тыл, толпу немцев и их машин, сгрудившихся на выходе из Фомино. «Взяли Фомино…» – успел подумать с тихой радостью, прежде чем впасть в беспамятство от потери крови.

К счастью, рана оказалось не тяжелой, жизненные органы не повреждены, а что крови много потерял – ничего, это дело наживное, свежий воздух дивизионного медсанбата, сон в неограниченном количестве и сносное питание. Вскоре и дивизию отвели во второй эшелон, активные действия на этом участке фронта практически прекратились. Навещали Минбашев со Стрыгунковым, делились новостями, за палатками медсанбата распили сохраненную ими для такого случая бутылку трофейного шнапса. Гадость, конечно, но заботу друзей Шавров оценил по достоинству.

Ему повезло, ранение, хоть и признали средней тяжести, но в тыловой госпиталь не отправили, две недели лечили в МСБ, затем еще 15 дней в команде выздоравливающих. Так и остался в ставшей уже родной дивизии.

Камышников просил комиссара полка Данилова в списки представленных к наградам включить того сержанта, что пробрался во фланг немецкий и организовал атаку.

– Включу, Петр Иванович, раз считаешь нужным. Фамилия его как?

– Не помню я. Потрудись выяснить, найти.

В штабах не любили что-то переделывать, исправлять, новых навалившихся дел невпроворот. Да и не густо было с наградами, шел всего лишь десятый месяц войны.

* * *

Прислонившись к вагонному окну, Леонид Дмитриевич продолжал смотреть на проплывавшие мимо степи, еще не спаленные летним зноем. Позади остались Котлубань, Паньшино. Ничто не указывало, что на склонах этих возвышенностей, в солончаковых балках когда-то гремела страшная война и земля эта, ныне в веселом зеленом одеянии, тогда черная, растерзанная вставала дыбом. Эту землю рвали безжалостно снарядами всех калибров, засыпали бомбами с воздуха, грызли траками танков, выжигали огнем. «Боже мой! Как же мы выстояли тогда? Выжили как? Здесь, поди, под этой травкой до сих пор осколки, пули на каждом метре».

По укоренившейся с детства привычке до всего доходить самостоятельно, он все послевоенные годы скрупулезно собирал материалы о сражениях Великой Отечественной, в которых довелось участвовать, просил учившегося в Москве сына непременно добыть вышедшие мемуары того или иного полководца, делал копии карт расположения фронтов и соединений. Он знал историю своей дивизии, причем не только период, когда воевал в ней, но и ее путь после его ранений. Он знал большинство офицеров, не лично, конечно, а по публикациям, с ротного окопчика не много-то разглядишь. Он знал имена Героев дивизии, многие ее славные дела. Знал и другое – число потерь родной дивизии только под Сталинградом составило численность трех дивизий. Пополнялась и гибла. Гибла и вновь пополнялась.

«Боже мой! Как же мы стояли, как выжили?! Ложиться не буду, станция Арчадинская скоро. Да-а, еще одна точка на земле, через которую стежка- дорожка твоя фронтовая пролегла. Сюда в спешном порядке эшелонами с Западного фронта была переброшена наша дивизия, здесь мы выгружались в начале августа сорок второго…».

* * *

Станция выгрузки была забита войсками. Прямо с колес выстраивались в походные колонны и торопились уйти. В спешке теряли отдельные подразделения, что-то из имущества, которым обросла дивизия, будучи во втором эшелоне. Где-то застрял ветеринарный лазарет, бесследно исчез вместе с запчастями авторемонтный взвод, а одну из полуторок, груженных бочками с горючим, попросту украли под шумок очередного воздушного налета. Однако комдив полковник Васильев даже розыски не организовал, обозвал собственных тыловиков рази- нями, пообещал под трибунал отдать, тем разбирательство и закончил. Он спешил убраться с этих бесконечных, всем ветрам открытых степных дорог. Быстрее, как можно быстрее дойти до передовой, добраться туда, где можно зарыться в землю. Больше всего комдив боялся растерять дивизию здесь, в этих голых степях, от налетов фашистских самолетов.

...Бой длился уже шестой час. Над выжженной солнцем степью стоял непрерывный гул орудий, который без всяких пауз сменялся надсадным воем немецких пикирующих бомбардировщиков. Снаряды, бомбы, мины терзали и кромсали землю, и она, содрогаясь всем существом своим, на каждом метре дыбилась разрывами, исходила чадом и копотью. От дыма и пыли заволокло небо, и лишь в небольшие просветы мгновениями показывалось солнце, как и все предыдущие дни безжалостно горячее и надменно безразличное ко всему, что творилось на этом клочке земли, где в наспех отрытых стрелковых ячейках, оглохшие и израненные, продолжали гибнуть бойцы 888-го полка.

На смену постепенно стихающей артиллерийской канонаде «юнкерсы» в очередной раз не появились. Над испятнанной воронками степью легла зыбкая и недолговечная тишина. Леонид стал медленно распрямляться в своем окопчике, тер слезящиеся глаза, осторожно озираясь вперед и в стороны. В горле саднило, распухший язык пытался вытолкать изо рта набившуюся землю. Хотелось сплюнуть, но в иссушенном теле не осталось, казалось, влаги даже для этого. С горечью посмотрел на фляжку, пробитую осколком по самому донышку еще в последней контратаке.

– Лень, а Лень! Живой, никак?! – Чумазое лицо Володьки Стрыгункова ну просто лучилось счастьем из соседней ячейки. Друг не умолкал ни на секунду, как будто выговориться хотел за долгое вынужденное молчание, словно вытолкнуть из себя словами и пережитый страх, и горькое отчаяние, и минуты слабости, когда стало нестерпимо жалко себя самого, такого маленького и беспомощного в этом рукотворном аду. – Слышь, Лень, а я чуть не обделался со страху. Да нет, не когда бомбы, снаряды сыпались – после. Когда стихло, я гляжу, а кругом все разворочено – и никого. Боже ж ты мой! Не уж-то один на все белом свете остался?! Вот когда страшно стало. Сел на бруствер, скулю потихоньку. Клял тогда судьбу свою непутевую, нехорошими словами клял. Лень, а Лень, а ты чо молчишь-то? Ты случаем не ранетый?

Шавров взглянул на часы: действительно скоро шесть часов, как длится бой, но это только сегодня. На самом деле этот бой, сотканный из множества атак, отступлений, контратак грохочет уже три дня… Поначалу полки их армии, наспех сколоченные из отступающих из-под Харькова полуразбитых частей, усиленные прибывшими с других фронтов дивизиями, навалились с севера на прорвавшегося узким коридором к Волге немцев, выбили из нескольких населенных пунктов, продвинулись на 7-8 километров. Потом без поддержки танков и авиации затоптались на месте, откатились назад, вновь атаковали, вновь отходили. Ни одна из сторон не могла одержать верх. Ужасаясь собственным потерям, немцы, тем не менее, вновь и вновь бросали в бой свежие части. Для них было шоком, как после всего, что обрушивалось на этих упрямых русских, когда на их перепаханных снарядами и бомбами позициях ничего живого попросту не могло остаться, те вновь встречали их огнем, вновь подымались в свои безумные штыковые контратаки.…

– Сдюжить нам надо ребятки, вот тута именно и сдюжить… Грош нам цена, коли не упремся. Чо тут скажешь, можа, и полягем здесь все, но отойти никак не можно. Правильно политрук тот приказ зачитывал, все верно в нем. Нельзя отступать больше, так до моего Омска доотступаемся, – говорил ныне утром старый сибиряк Ставров.

– Где он политрук тот, его вчера еще убили. По-моему, это последний комиссар на весь батальон. Ты теперь, дед, у нас за политрука.

Дед погиб к вечеру того же дня, так и не оставив свой окопчик. Могилой тот для него стал. Прямое попадание – и ничего, совершенно ничего, как и не жил на земле человек. «Нет, жил, и еще как жил! – скрипел зубами Леонид. – Только так и жить надо». Шавров подобрал тогда чудом уцелевшую снайперскую винтовку дяди Миши, которую тот еще в боях в вяземских лесах нашел рядом с убитым бойцом.

--------------------------------------------------------

* Журнальный вариант. Полностью читайте в печатной версии "Петровского моста".


Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных