Ср, 05 Августа, 2020
Липецк: +22° $ 74.16 87.23

Сергей Лебедев. Во сне и наяву

06.04.2020 05:40:00
Сергей Лебедев. Во сне и наяву

Рассказы

ПЕРЕКРЕСТОК

Инженер-теплоэнергетик Владимир Петрович возвращался из очередной командировки. Он проехал половину пути, когда начался дождь, быстро перешедший в ливень. Инженер медленно съехал на обочину и чуть не задел столбик и знак пересечения со второстепенной дорогой.

«На всякий случай, от греха подальше», – подумал он и свернул направо. Недалеко нашлась площадка, Владимир Петрович остановил машину и выключил двигатель.

– Не ливень – водопад, – усмехнулся он, качая головой, и стал доставать термос и бутерброды. Вдруг что-то стукнуло по водительской дверце. Через секунду несильный удар повторился с другой стороны. Инженер огляделся. Вокруг, насколько было видно, никого не было. От дороги поднимались клубы пара. Пауза, и вновь непонятные звуки то слева, то справа.

Владимир Петрович приоткрыл дверь. Никого. Рукав и шея быстро намокали. Дождь был теплым, заметно парило. Стуки опять повторились, справа и сзади.

– Что за чертовщина, – рассердился инженер и решительно вышел из автомобиля. Сразу же что-то уперлось в его коленку, и он увидел большую собаку. Рука скользнула по ошейнику. Пес опять толкнул человека, требуя следовать за ним. Владимир Петрович нажал кнопку брелока, сигнализация пискнула, он поглубже надвинул на лоб кепку и пошел за собакой.

Через минуту за бело-голубой завесой он увидел остановочный павильончик и вошел под навес. У стены стояли женщина с подростком. Вода неистово гремела по железной крыше.

– Здравствуйте, – отчетливо произнес мальчик. – Помогите, пожалуйста. Маме стало плохо. А до дома далеко.

Владимир Петрович подошел поближе. Лицо женщины, покрытой платком, было белым-белым. Она подняла глаза.

– Мы ждали-ждали, а автобус не пришел. В такую погоду, наверное, и не поедет.

В павильоне негде было присесть. Из углов неприятно пахло.

– Подвезите, пожалуйста, дядя, – попросил мальчик. – Мы заплатим, сколько скажете. Можно тихо ехать по полосе, полоса будет все время, она не прерывается.

– Дядя Володя, – машинально поправил инженер. – Владимир Петрович. А далеко ехать?

– Двадцать километров, дорога хорошая, асфальт.

– Хорошо, пойдемте,– не задумываясь, кивнул инженер и протянул женщине руку.

Маленькая ладонь была твердая и холодная. Поддерживая с двух сторон, мужчины усадили женщину спереди. Ливень не утихал.

– Кармен, жди здесь, не бросим, – приказал подросток собаке и несколько раз погладил ее. Замер, взявшись за ручку дверцы.

– Дядя Володя, а можно и Кармен, – попросил он, – сзади, в багажник?

Владимир Петрович приподнял заднюю дверь джипа, переложил сумки с инструментами, расстелил уже намокшую спецодежду. Собака плавно запрыгнула внутрь, свернулась калачиком и замерла.

Владимир Петрович сел за руль и перекрестился.

– В добрый путь. И в добрый час, – произнес он, завел мотор и передвинул селектор передач.

Сразу же заработало радио. «Обильные дожди… красный уровень опасности… синоптики не обещают…», – помехи мешали слушать, и инженер выключил приемник.

Белые полосы, все же различимые на асфальте, скользили вдоль левого борта машины и убегали назад. В зеркальце стало темнеть и посверкивать, сзади – трещать и погромыхивать. Путников настигала гроза. Женщина дремала, на руке поблескивало колечко.

– Как тебя зовут? – спросил мальчика водитель.

– Я – Ан-дрей, – из-за правого плеча произнес мальчик почему-то по слогам. – Мама – Мария. Иоанновна, – послышалось инженеру в налетевшем раскате грома.

– Мария Ивановна? – переспросил он.

– Да-да, – задумчиво ответил Андрей. – Папа – Алексей Васильевич. Он машинист поезда, сейчас в рейсе, к выходным вернется.

За час они проехали почти весь путь.

– Сейчас будет мостик, и за ним сразу направо, – предупредил Андрей. – И еще чуть-чуть, дорога хорошая, плотная, – подсказал он. – Вот здесь остановите, пожалуйста.

Мальчик вышел. Что-то скрипнуло и щелкнуло.

– Заезжайте сюда, – он протянул руку.

Машина вкатилась под навес и замерла. Кармен выскочила и устремилась куда-то.

– Щенки у нее. Трое, – деловито пояснил подросток.

Через несколько минут люди были в доме, мокрые и уставшие, сидели вокруг стола. Мальчик зажег газ, поставил чайник. Дал матери какое-то лекарство.

– Мама постепенно поправляется, но медленно, – сообщил он и, опережая вопрос инженера, добавил: – Но нам надо было отлучиться, отъехать, очень надо…

С курток на вешалке уже не текло, а только капало, лужицы на полу подсыхали. Запахло чем-то вкусным. Мальчик расставил тарелки и чашки, сбегал с кастрюлей к собаке. Женщина аккуратно резала хлеб.

– Покушайте и отдохните. Поспите. Ваша комната. – Она провела рукой невидимую стрелку. Радужным лучиком сверкнул бриллиантик на колечке. – Я пойду к себе, прилягу.

«Какая красивая, – подумал мужчина. – На кого-то очень похожа». Он задумался. Знакомый светлый образ виделся почему-то сквозь вертикальный пунктир дождя и дымку. Мысль не обретала четких очертаний.

Мужчины поели.

– Чай на травах. Целебных, – похвастался подросток.

– Спасибо! Все очень вкусно, – поблагодарил Владимир Петрович. Белоснежная скатерть показалась ему подушкой, и он положил голову на край стола. На бессюжетный сон накладывались шорохи, песнопение, стуки, тревожные мужские и женские голоса.

Инженер проснулся ранним утром на мягком диване около окна. Ненастье закончилось, было свежо. Владимир Петрович вышел в гостиную, огляделся. Никого не было. На столе стояли фарфоровые чашки, стакан тонкого стекла в резном серебряном подстаканнике, вазочки с вареньем и медом. По краю блюдца ползла крупная оса. К заварочному чайнику прислонена записка: «Мама в дневном стационаре. Я в школе. Дверь просто захлопните. С Богом!». Со стола свешивалась, переливалась янтарными бликами и бежала от окна по полу широкая солнечная дорожка.

Инженер поднял голову и увидел икону. Горела лампадка. Сходство порт­рета с хозяйкой дома было таким поразительным, что Владимир Петрович вздрогнул, перекрестился с поклоном и долго стоял в оцепенении. Потом он сел за стол и немного поел. Помыл за собой посуду. Увидел лежавший на столе карандаш.

– Конструктор, 3М, – удивленно отметил он и почему-то слегка дрожащей рукой размашисто написал внизу записки: «Спасибо!».

Во дворе машина стояла мотором к воротам. «Странно», – подумал инженер и потрогал ключи в кармане. Сигнализация пискнула дважды. Он открыл дверцу. В салоне было чисто и сухо, коврики блестели, в багажном отделении все лежало на прежних местах.

На звуки пришла Кармен и уселась неподалеку, вопросительно наклонив голову. Длинная волнистая шерсть шевелилась от легкого ветерка.

– Какая лохматая, а вчера… – не успел договорить инженер, как на двор выкатились двух-трехмесячные щенки и расположились рядом с матерью, непрерывно меняя позы.

Владимир Петрович в который раз посмотрел на дом, сад, на небо. Погладил собаку и щенков. Распахнул ворота и сел в машину.

На передней панели лежала тоненькая стопка мелких денежных купюр. Качая головой, инженер отнес деньги на подоконник и придавил их яблоком из стоявшей недалеко корзинки. Подумал и положил одно себе в куртку. Кармен неподалеку внимательно наблюдала за происходящим. Щенки резвились на клумбе.

Владимир Петрович помахал на прощание рукой, запер ворота на защелку и уехал. Название улицы и номер дома на табличке у калитки потом он так и не вспомнил, как ни старался.

            * * *

Я ездил по этой дороге много раз и до, и после. Никакого мостика там никогда не было. Не было и поселка «за ним сразу направо».

Железная автобусная остановка – да, существовала. Одно время около нее даже торговали с машины местными пряниками.

Сообщалось, что в тот день в районе была долгая мощнейшая гроза. Небывалая. Молния ударила в этот остановочный павильон, и он полностью выгорел. Грозовые разряды попали и в несколько стоявших рядом машин. Как-то получилось, что люди до этого успели пересесть друг к другу, и сгорели пустые автомобили. Слава Богу, серьезно не пострадал никто.

Остановку отстроили заново, теперь из камня и бетона, со скамейками… Люди ведь ездят. И автобусы ходят. Дорога ведет далеко… А куда?

Арка

Недалеко от нас на другой стороне проспекта есть дом с аркой. Дом угловой, арка выходит в тихий переулок, проезжая по проспекту в любую сторону, заглянуть в нее невозможно.

Иногда по дороге в дальнюю аптеку я прохожу через эту арку и миную скучный двор, длинный кирпичный сарай с пристроенными к нему гаражами и неприбранные задворки районного гастронома...

В тот бесконечно далекий июньский день я свернул в переулок и, поравнявшись с аркой, застыл в изумлении. За ней совершенно неожиданно для меня тянулась просторная набережная и всеми оттенками синего и фиолетового переливалась водная гладь.

Долго стоял я неподвижно, пытаясь найти объяснение увиденному, потом решился и сделал несколько медленных шагов. Ощущение огромного светлого пространства захлестнуло и оглушило меня. Зеленая лента широкого бульвара источала свежесть и аромат леса, по каменным плитам медленно скользили солнечные блики и размытые тени невесомых облаков, тепло и прохлада удивительным образом сочетались.

Большие дома четырех-пяти этажей, отделенные друг от друга высокими, вольно растущими деревьями, величественным проспектом уходили вдаль. На далеком перекрестке проплывали разноцветные пятнышки машин и яркие черточки автобусов или троллейбусов.

Время остановилось.

Я воспринимал окружающее с почти забытой радостью ребенка, который неожиданно получил давно желаемый подарок. Покой и уверенность в окружающем мире органично соединились с четким пониманием природы вещей и событий, наполнили высоким смыслом мое существование. Такое чувство полноты и правильности жизни бывало и раньше, но то были редкие минуты, а сейчас это состояние обещало быть нескончаемым...

Дорогу домой я почему-то совершенно не запомнил, лишь назойливый и раздраженный звон трамваев иногда заставляет меня задуматься и безу­спешно ловить какую-то всегда ускользающую мысль.

После того случая много раз я специально менял маршрут и заглядывал в арку, но все было обыденно: гаражи, пыльный палисадник, двор в серых тонах.

Постепенно я убедил себя в том, что это было случайное видение, чудесный сон, окончание которого, прерванное звонком будильника, перенеслось и странно наложилось на мою привычную жизнь. Я разыскал дома томик Уэллса, перечитал рассказ «Дверь в стене» и долго улыбался. Но случай и особенно те удивительные ощущения – не забывались.

Пролетели месяцы. И как-то раз я вдруг опять увидел знакомую картину и не раздумывая шагнул в арку.

Было и другое время дня, и другое время года. Закончилось лето, появилось больше темных тонов, краски стали гуще и контрастнее. Небо, как и в прошлый раз, завораживало и отчего-то печалило, ветер плавно перемещал от залива к берегу огромные массы чистого холодного воздуха, такого густого, что перехватывало дыхание. Под углом к мокрому от брызг гранитному парапету неторопливо плыли нескончаемые ряды волн. Редкие пенные гребни на них напоминали больших белоснежных птиц, вынырнувших на мгновение из бездонной глубины. На волнах упруго кренился трехмачтовый парусник в полной оснастке, позванивала якорная цепь, блестели стекла капитанского мостика. У самого горизонта, почти сливаясь с небом и морем, замер громадный военный корабль. На вершинах его замысловатых надстроек размеренно вращались лепестки локаторов.

На этот раз я заметил вдалеке и жителей города. Преодолевая неясное замешательство, я медленно двинулся вдоль набережной. Стая птиц, напоминающих скворцов, до последнего шага терпела мое приближение, шумно взлетела почти из-под самых ног и затерялась в ковре изящных цветов.

Я прошел еще немного и остановился. Ближайший дом был совсем рядом. Темно-коричневый цоколь переходил в рельефную кладку бежевых тонов, этаж от этажа отделялся легким, как росчерк пера, ступенчатым карнизом. Строгие высокие окна, полукруглые сверху, чередовались с балконами в причудливой вязи выпуклых ограждений. Широкий навес над парадным отбрасывал зубчатую тень на массивные двери с узорчатыми стеклами и точеными ручками, такими удобными на вид, что за них хотелось поскорее взяться.

Я стоял и любовался совершенством линий, продуманностью форм, изя­ществом отделки. В одном из окон вдруг зажегся мягкий свет. Это было как знак. Я стряхнул с себя оцепенение, вернулся к арке и долго возвращался домой по людным шумным улицам.

Со временем мне стало удаваться бывать на набережной чаще. Но мои прогулки... Удивительно, чем сильнее я хотел там оказаться, тем дольше приходилось ждать. А иной раз я даже не мог вспомнить, как оказался на набережной, в чудесном городе.

Постепенно я стал уходить по набережной все дальше и дальше. Делая плавный поворот, она тянулась, казалось, бесконечно, неуловимо меняясь при этом. Каждый раз меня тянуло вперед и вперед. Я шел, с замиранием сердца пытаясь увидеть до времени скрытое от меня, чувствуя присутствие в воздухе какой-то неуловимой тайны, чего-то важного и недосказанного кем-то.

Здания несколько отличались по архитектуре, хотя их общий строгий стиль сохранялся. В один из домов, сдерживая дыхание, я однажды зашел.

Мраморные ступени. Пологие лестничные марши. Светлые стены. Теплые полированые перила, убегающие вверх двумя ручейками: повыше и пониже, для взрослого и для ребенка. Я поднялся на последний этаж и долго стоял у большого окна, окаймленного цветным витражом. Вид открывшейся части города притягивал и завораживал. В расположении домов, скверов, улиц и площадей, образующих ритмичный ансамбль, в сочетании рукотворных и природных красок чувствовался отменный вкус неизвестного архитектора.

Дом жил своей жизнью. Долетел едва уловимый аромат свежего кофе. Чуть слышно неторопливо пробили часы. Растаяли в надвигающемся вечернем сумраке несколько быстрых фортепианных пассажей...

Мои путешествия продолжались.

Я не сторонился людей, но они всегда проходили как-то поодаль. Их глаза бесстрастно скользили по моему лицу, одежде. Иногда мне казалось, что они легким наклоном головы приветствовали меня, и тогда я улыбался и кивал им в ответ, безуспешно пытаясь вспомнить обстоятельства, время и место прежних встреч. Улыбался, наверное, излишне широко, стараясь таким образом поблагодарить их за, скорее всего, не зависящую от них возможность моего пребывания здесь.

Никто из них никуда не торопился, хотя многие были явно на службе. Женщины шли с детьми и без, со статными спутниками, парами. Иногда я ловил на себе их взгляды и отблески неразличимых в деталях украшений. Дети держались за руки, бегали и прыгали, катались на велосипедах и причудливых разноцветных самокатах, галдели и вели себя, как им и подобает. Обрывки слов терялись в шуме листвы и залива, отголоски смеха вместе с криками чаек уносились ввысь и таяли в бархате неба.

Один раз ко мне подбежала большая черная собака с блестящей шерстью, долго нюхала мои следы и, вильнув хвостом, унеслась дальше по своим делам.

Я никому не рассказывал о своих прогулках.

С каждым разом я заходил все дальше и как-то увидел дом с аркой, которая выходила в примыкающий к набережной переулок. Со смутными предчувствиями я обогнул угол дома и заглянул в арку. За ней был ухоженный двор, оранжерея, блестело зеркальце автомобиля незнакомой мне марки.

С этого дня, подчиняясь неясному влечению, я стал всегда заходить в тот переулок и заглядывать в ту арку и, странное дело, теперь проделывал путь до нее на удивление быстро.

Я старался не задумываться над тем, почему возможны мои экскурсии в этот чудесный и правильный город и как это получается. Все чаще я шагал под своды волшебной арки углового дома, отгоняя настойчивые мысли на дальний план, вбирая и впитывая в себя всю полноту новых ощущений, всю широту и глубину окружающего мира с его непреложными и в большинстве своем непонятными мне взаимосвязями.

И однажды, пройдя по набережной и заглянув в арку в чужом переулке, я вдруг увидел за ней длинный неровный сарай с гаражными секциями, пыльный двор и служебный вход знакомого гастронома. Меня неумолимо потянуло туда, неведомая сила подталкивала и торопила.

Я сделал один нерешительный шаг, другой. Вдруг что-то заставило меня обернуться. Молодая женщина на противоположном тротуаре. Светлое платье, блеснувшая в длинных волосах брошь. Она медленно поднимает руку, невесомый шарфик скользит по плечам, плывет по ветру. Она успевает поймать его на лету и опять предостерегающе поднимает руку. Но я делаю шаг, еще один и вхожу в арку.

Что-то однообразно звенит на высокой ноте, сухой ветер гонит пыль и закручивает ее на тротуаре игрушечными смерчами. К ногам цепляется кусок шуршащей полиэтиленовой пленки. На меня обращают внимание, что-то говорят, поддерживают за локоть. В бессилии сказать хоть слово я киваю головой и широко улыбаюсь...

С тех пор прошло много времени. Мне не удалось побывать на набережной больше ни разу. Но я по-прежнему хожу мимо арки, и заглядываю в нее, и делаю вид, что теперь мне уже безразлично, что за ней.

Изредка я вижу чудесный сон, хотя и без него могу рассказать обо всем, что было, вплоть до мельчайших подробностей.

Утром я долго лежу с открытыми глазами, потом привычно отрываю очередной листок календаря.

Надежда моя со временем не ослабевает.

ДРУГ

Ранним утром Летчик шел за грибами и ягодами. Недалеко от опушки леса он увидел торчащие из травы птичьи лапки. На удивление крупный неоперившийся птенец лежал на спинке и слабо шевелил коготками. Детеныш был весь в ссадинах, оба крылышка были сломаны.

Мужчина положил птенца в корзинку, отнес домой, наскоро перекусил и завел машину.

– Безнадежен, давай усыпим, – предложил ветеринар, – укольчик – и все.

– Нет, – задумчиво ответил Летчик и забрал птенца, крепко пожав врачу руку.

Вернувшись, Летчик просмотрел полки в книжных шкафах, нашел нужное и уже вечером поил птенца отваром трав через трубочку от старых наушников. Из кожаного летного планшета он вырезал несколько лангеток и шелковой ниткой аккуратно примотал подходящие к нежным крылышкам.

В следующие долгие дни, выполняя лечебные процедуры и многочисленные домашние работы, Летчик незаметно для себя втянулся в разговоры с птицей.

– Ну что, дружище – лучше? Так держать! – приговаривал он и объяснял птенцу назначение препаратов, смысл своих действий, иногда рассказывал о себе.

Много лет назад Летчик в катастрофе потерял семью, пережил клиническую смерть и поселился на заброшенном хуторе далеко от города. Постепенно он привел в идеальный порядок хозяйство, построил часовенку, возродил огород и сад.

Птенец вел себя тихо, внимательно слушал человека, изредка что-то бормотал на своем непонятном птичьем языке. Дни безостановочно летели и летели…

Через два года птенец превратился в удивительную птицу с метровыми крыльями, стальным клювом и мощными лапами.

Теперь Летчик называл его только Другом, по-прежнему часами беседовал с ним, баловал домашним хлебом и шоколадом. Он обустроил чердак сарая со свободным выходом, сделал большие навесы над крыльцом и у веранды, прикрепил к спинкам стульев перекладины с опорами.

Взрослая птица оказалась на удивление чистоплотной, не оставляла никаких следов ни дома, ни во дворе.

Время и жизнь текли размеренно и спокойно. Друг летал стремительно и высоко, превращаясь в едва заметную точку на небе. Летчик часто следил за его полетом и всегда улыбался при этом. Бывало, Друг пропадал надолго, но всегда возвращался ночевать на хутор. Мелкие птицы совершенно не боялись домашнего хищника, порхая стайками и поодиночке совсем рядом, крупные – явно опасались и старались быстро исчезнуть.

Собаки настолько привыкли к Другу, что частенько устраивали забавные игры, пытаясь поймать его или загнать под навес. Друг легко уворачивался от овчарки и сеттера, демонстрируя изумительные фигуры высшего пилотажа. Иногда он поддавался преследователям, поджимал лапы, ложился на землю и распускал крылья. Собаки, повизгивая от удовольствия, подбегали, тоже ложились и мели хвостами невидимую пыль.

В пору обильных затяжных дождей, бывало, птица просилась в дом и спокойно располагалась в удобном месте. Летчик деревянным гребнем долго и тщательно расчесывал голову и шею Друга, как всегда обсуждая текущие дела и свежие новости. Крылья Друг приводил в порядок сам, бережно разглаживая каждое перышко похожим на полумесяц клювом.

            * * *

Недавно я навестил своего давнего приятеля Летчика, с которым изредка созванивался или переписывался. Проехав почти тысячу километров без остановок, я боролся с усталостью и сном. До хутора оставалось совсем немного, но навигатор в этой глуши не работал, белая ночь была не такой уж и ясной, а лесные дороги двоились и разбегались в стороны. Неожиданно я увидел в просвете большую птицу и сразу понял, что это Друг. Летая вперед-назад, он быстро вывел меня к дому.

– Здравствуй, Саша, ну наконец-то!

– Привет, Игорь!

Мы обнялись. Птица сидела на воротах и внимательно наблюдала за мной.

– Это мой… – Игорь на секунду задумался, – приятель. Вместе учились… – закончил он и медленно развел руки, переводя взгляд то на меня, то на Друга.

Я провел на хуторе больше недели и пожил бы еще, но поджидали родные и торопили дела. Мы чинили земледельческий инвентарь, делали заготовки на зиму и беседовали вечерами и ночами. Друг все время был неподалеку, а в первые два-три дня никуда не улетал днем. Он подолгу смотрел на меня острым немигающим взглядом, а когда я подходил ближе, наклонял голову набок и топорщил перья на шее. При этом, в отличие от меня, Друг ни разу не сделал ни шагу назад, ни попытки отодвинуться или улететь. И никогда не съел ничего из положенного мной в кормушку.

В день отъезда уже из машины я обернулся. Игорь стоял на крыльце с поднятой рукой. Друг сидел неподвижно на перилах веранды. Но все же мне показалось, что и он помахал мне крылом на прощание.

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных