Пт, 23 Октября, 2020
Липецк: +8° $ 77.96 91.30

Сергей Юров. Убийства в имении Отрада

10.10.2020 21:12:44
Сергей Юров. Убийства в имении Отрада


Ретродетектив

ГЛАВА 1

В господском доме имения Отрада все было готово к застолью в честь именин хозяйки, Елены Пантелеевны Извольской. Праздничный стол сиял белизной скатертей, сверкал безупречной сервировкой. Лакеи за стульями стояли навытяжку, слышались приглушенные звуки скрипок. И как только порог переступил последний запоздавший гость, а им был корнет Горелов, Андрей Васильевич Извольский, среднего роста худощавый шатен, облаченный в темно-зеленый мундир полковника конной артиллерии, взял супругу под руку и торжественно повел ее в парадный зал. Приглашенные, вполголоса переговариваясь, потянулись следом. Под музыку крепостного оркестра, расположившегося у крайнего окна, полковник посадил именинницу во главе стола и с важным видом сел рядом. Мужчины согласно этикету расселись по одну их сторону, дамы – по другую. Ближе к Извольским заняли места дворяне чинами постарше, мелкие чины опустились на стулья в отдалении. Лакеи подали первые блюда – жаркое, ростбиф, гусей, уток, запеченную в сметане рыбу – и разлили по бокалам шампанское. Все выпили и принялись за еду. Тост за здоровье императора и здравицы в честь виновницы торжества, как и положено, зазвучали после третьей перемены блюд.

Сорокадвухлетний штабс-ротмистр Хитрово-Квашнин, высокий, широкоплечий, с темно-каштановыми волосами, носом с горбинкой и волевым подбородком, поставил бокал на стол и посмотрел на именинницу, приходившуюся ему двоюродной сестрой. «Вот судьба, не красавица, низенького роста, веснушки по всему курносому носу, а взяла да и очаровала одного из самых крупных и влиятельных помещиков в уезде! И, cудя по всему, продолжает жить с ним в любви и согласии».

Хитрово-Квашнина шесть лет не было в Петродарском уезде, и теперь он с интересом поглядывал на участников застолья – Нестеровых, Бершовых, Петиных, Зацепиных, на отставного поручика Потулова, корнетов Кузовлева и Горелова, капитаншу Плахово, вдовых подпоручиц Матякину, Доможирову и Щеглову. Хм-м… Все родня да друзья Извольских. Новых персон немного – петродарский купец Ларин, секретарь уездного суда Яковлев, чета дворян Измайловых и природный француз Анри Деверье, прибывший в Россию с научной целью.

Из писем сестры следовало, что отдельные гости состояли в ссоре между собой. Так, титулярный советник Нестеров обиделся на коллежского асессора Бершова за слишком едкий стих о его амурных похождениях, который быстро распространился среди местного дворянства. Он не остался в долгу и в отместку регулярно шлет своих крестьян в бершовские владения на рубку леса. Чета Петиных дулась на семейную пару Зацепиных за то, что сын последних подавал надежды соединиться узами брака с их дочерью, но вдруг переменился и стал ухаживать за другой. Чтобы поквитаться за обиду, Петины взялись оспаривать у Зацепиных березовую рощу и косить сено на пустоши, которая давно уже всеми считалась зацепинской. Поручик Потулов невзлюбил Измайлова за непростительную, на его взгляд, оплошность: на одной совместной охоте подполковник имел неосторожность подстрелить его лучшую легавую. Измайлов же негодовал на поручика за то, что тот прилюдно обозвал его остолопом и дурьей башкой. Корнеты на прошлогоднем балу в Петродаре не поделили златокудрую дочь председателя Тамбовской гражданской палаты. Праздник закончился, девица упорхнула восвояси, а молодые и горячие люди с тех пор не в ладах. Их отношения испортились еще больше, когда не так давно оба приударили за миловидной дочкой подпоручицы Щегловой. Юная особа, как на грех, не торопилась с выбором, и это лишь усугубляло ситуацию.

Елена Пантелеевна уговорила мужа использовать свой авторитет для улаживания прискорбных разногласий. Андрей Васильевич каждому из дворян послал приглашение, сделав пометку, что отказ воспримется как знак неуважения не только к его дражайшей половине, но и к нему лично. В самом начале торжества он поблагодарил гостей и выразил надежду, что рассорившиеся обязательно помирятся в его доме и станут впредь добрыми друзьями.

И лед отчуждения постепенно стал таять. Вот уже Петин улыбнулся какой-то шутке Зацепина, а Нестеров с интересом выслушал короткий рассказ Бершова. И Измайлов, казалось, посматривал на отставного поручика без обиды. И только корнеты на дальнем конце стола нет-нет, да и бросали друг на друга холодные взгляды. Вскоре послышались громкие реплики, непринужденный смех, остроты.

Музыканты трудились исправно – одна мелодия сменяла другую. После первых тостов развеселились даже петродарские гости, сидевшие до того на краю стола с озабоченным видом. Канцелярист Яковлев и купец Ларин, одетые в праздничные сюртуки, с аппетитом налегали на еду, запивая ее мадерой.

В самом начале обеда Извольский посадил было штабс-ротмистра Хитрово-Квашнина, как почетного гостя, возле себя, но вдовые подпоручицы Доможирова и Щеглова, не обращая внимания на возражения, отвели его к тому месту, где расположились сами.

Щеглова была худа, остроноса, голос имела тонкий, переходивший в минуты волнения в нечто похожее на детский плач. Когда она нервничала, окружающие нередко в недоумении оборачивались, ища глазами девочку-подростка. Доможирова, напротив, отличалась внушительными формами и низким голосом с хрипотцой. Часто казалось, что вместо нее речь держит основательно прокуренный мужчина.

– Бог с вами, Евстигней Харитонович! – верещала Щеглова. – Успеете наговориться с хозяевами, а нам нужен интересный собеседник и внимательный кавалер!

– Мы о вас помнили все эти годы, – загудела Доможирова. – Когда вы уехали из своей Харитоновки в Можайский уезд? В конце весны 1821 года, ровно шесть лет назад! И вы нас станете игнорировать? Не выйдет!

«Делать нечего», – подумал Хитрово-Квашнин, приняв на себя заботу по ухаживанию за двумя вдовами. За сидевшей рядом Матякиной не без удовольствия присматривал поручик Потулов. И если худосочная Щеглова штабс-ротмистра почти не обременяла (ела мало, пила и того меньше), то Доможирова постоянно держала его настороже. Тарелка дебелой дворянки пустела так быстро, что ему то и дело приходилось вставать и тянуться к яствам, чтобы пополнить ее. Пила вдова много, отдавая предпочтение фруктовым наливкам.

Через некоторое время разговор коснулся животрепещущей темы – объявившейся в соседнем лесу разбойничьей шайки. Не проходило дня, чтобы она не напомнила о себе. И, что удивительно, жертвами разбоя и грабежа на лесной дороге становились исключительно дворяне.

– И почему ж за лесную банду, чтоб ей пусто было, не возьмется исправник? – возмутился Хитрово-Квашнин. – Беды дожидается? Кто, кстати, нынче исправником в уезде?

– Да поручик Селиверстов, – гаркнул Извольский. – Лентяй, каких мало! Говорю ему – излови злодеев, не то они обнаглеют и за топоры возьмутся. Нет, либо лис травит собаками, либо посиживает в своем имении или в Петродаре и в ус не дует!

– А вот в бытность Евстигнея Харитоныча в исправничьей должности у нас в уезде было тихо, – напомнила всем хозяйка. – Что мешает поручику Селиверстову навести порядок?

Собравшиеся за праздничным столом закивали головами, посматривая на Хитрово-Квашнина. В уезде его уважали как дворяне, так и однодворцы. Когда он служил земским исправником, подчиненные ему заседатели мужика не обижали, не драли его за бороду, не пили у него дома задарма. Воры же да тати вели себя тихо, зная, что отставной вояка с простреленной ногой будет преследовать их с упорством росомахи, которая берет след добычи и гонит ее до тех пор, пока та не свалится от усталости.

– Клавдия Юрьевна! – заговорила именинница, обращаясь к супруге Нестерова. – Видите, что творится в наших местах? Как сказали мне, что вам надо в Назаровку, так и волнуюсь с тех пор. Дайте лучше весточку сестре, что не сможете приехать на погляд нарядов племянницы. Станет покойней в округе, тогда и навестите родных.

– Нельзя, милая Елена Пантелеевна, – ответствовала дворянка. – Обещала я. Верочка Назарова – крестница моя, помолвка ее скоро.

– Ну, тогда возьмите с собой одну из моих горничных. Феклушу, например. Умеет читать, знает массу интересных историй. Она скрасит вам дорогу.

– От горничной не откажусь.

Елена Пантелеевна и другие женщины попытались переубедить титулярную советницу, но та твердо стояла на своем. Не смог вразумить супругу и Нестеров.

Спустя два часа парадный зал напоминал потревоженный улей. Общий разговор давно закончился, начались оживленные застольные беседы. Вдовушки Доможирова и Щеглова отложили приборы и принялись наперебой рассказывать Хитрово-Квашнину о том, как поживали последние шесть лет приглашенные на именинный обед гости. Поведали об одноглазом Тимофее Александровиче Бершове, пописывавшем стишки, и его белокурой 35-летней супруге. О 37-летнем Илье Евсеевиче Нестерове, высоком блондине с карими глазами, троюродном брате Извольского, пребывавшим до недавнего времени в Тамбове и служившим заседателем в верхнем земском суде; о его супруге Клавдии Юрьевне, запланировавшей поутру поездку в Назаровку.

– Нестеров ухаживал в Тамбове за модной портнихой Аделью Лебуасье, дочерью аптекаря Менажа, – говорила Щеглова. – Когда вдовая француженка прихворнула и переехала в Петродар, за ней последовал и Нестеров.

– Любитель перекинуться в картишки и покрасоваться, – ввернула Доможирова. – Неделю назад купил у князя Голицына призового жеребца Барона. Для чего? Пыль в глаза пускать?

Про Петиных подруги рассказали немного. Глуховатый старик Петин давно уж похоронил жену и жил заботами сына, отставного 45-летнего коллежского секретаря Леонида Игнатьевича, дальнего родственника Елены Пантелеевны.

– Леонид Игнатьевич с недавних пор возомнил себя художником, – сообщила Щеглова. – Всюду таскает с собой альбом с карандашами и малюет портреты знакомых. Не поверите, за деньги!.. Как-то запечатлел мой образ. Вышло, прямо скажем, не ахти. Отдаю ему деньги и говорю: «Леонид Игнатич, вам бы поучиться, уроки взять», а он мне: «Клеопатра Фирсовна, зачем это?.. Супруга уверяет, что у меня талант»… Вот увидите, и к вам сунется с альбомом!

Затем подпоручицы перемыли косточки 37-летнему отставному поручику Ардалиону Гавриловичу Зацепину и его 33-летней светловолосой супруге Антонине Герасимовне. Глава семьи был среднего роста, имел русые, с залысинами, волосы, гусарские усы, длинный нос, брови вразлет и зеленовато-карие глаза.

– Зацепин, помнится, еще при вас, Евстигней Харитоныч, был в заседателях, – гудела Доможирова. – Ничего с тех пор не изменилось! По сей день служит в нижнем земском суде. Имение родовое, как известно, промотал еще в корнетах. Потом взялся за ум и приобрел подвернувшееся имение с двадцатью душами крепостных. Но каким был, таким и остался. Пулей срывается с места, ржет как конь, любит выпить, поигрывает, как Нестеров, в карты и прискучил всем, сил нет – всюду просит денег взаймы.

– Измайловы приехали в Петродарский уезд недавно, – отметила Щег­лова. – Не помню, не то из Владимирской, не то из Ярославской губернии. Чересчур горды, особенно муженек. Так и норовит показать свою спесь.

Обмолвилась она и об ухажере Матякиной, Потулове, родном своем братце. Отставной пехотный офицер, вдовец по пятому году, в прошлом был крепким выпивохой. Удача, что ему на жизненном пути повстречалась такая женщина, как Матякина. Она оказывает на него благотворное влияние, и поручик только иногда позволяет себе «дербалызнуть». Правда, так, что у бедной Лидии Ивановны опускаются руки.

Про вдовую капитаншу Плахово сказано было лишь то, что она, потеряв мужа, живет с приживалками в своем имении и ждет не дождется отставки единственного сына, служащего в гусарах в Санкт-Петербурге.

Вдовушки перебрали всех взрослых семейных дворян. Остались лишь юноши да девицы. Корнеты Антон Горелов и Эраст Кузовлев на дальнем конце стола старались вовсю, чтобы очаровать дочку подпоручицы Щег­ловой. Первый был высоким голубоглазым блондином, второго отличали темно-карие глаза, каштановые волосы и высокие скулы. По прихоти судьбы оба прибыли из своих полков в отпуск для раздела имущества после смерти отцов.

Наблюдая за молодежью, Хитрово-Квашнин отметил, что дочка Доможировой Татьяна, точная копия матери, за столом тайком любовалась Кузовлевым. Старшая из девиц Извольских, Аглая, отдавала явное предпочтение смуглому уроженцу Франции. Младшая, Анастасия, была еще столь юна и непосредственна, что открыто посматривала на молодых людей и без боязни вступала с ними в разговоры.

– Что говорить про молоденьких отставных гусаров и иностранца? – заметила Доможирова. – Женихи, да и весь сказ!

Хитрово-Квашнин слышал, как француз на полном серьезе говорил петродарскому купцу:

– Деревья болеют, как люди. Дупло интересно для нас, но для дерева это нехорошо.

О вдовцах, купце Ларине и коллежском регистраторе Яковлеве, также сказано было немного. Первому дворянки приклеили эпитеты толстосума и воротилы, а затянутого в тесный сюртук служащего уездного суда охарактеризовали как самого продувного крючкотвора среди местных подъячих.

Разговоры, между тем, развернулись во всю ширь. Парадная зала наполнилась гулом голосов, который стих, когда серебряная вилка хозяина настойчиво застучала по пустому бокалу.

– Господа, поэтическая минута! – объявил Извольский. – Послушаем стихи, адресованные имениннице… Тимофей Александрович, просим!

Стихи Бершова на подобных мероприятиях местного дворянства были непременным атрибутом. Поэт поднялся, громко прокашлялся и уставился своим единственным глазом на Извольскую. Простирая к ней руку с красивым перстнем на мизинце, он продекламировал:

              Тебе все наши поздравленья,

              Тебе все наша доброта,

              Лобзай, люби во все мгновенья,

              И будь любима навсегда!

– Господа, а не пора ли размяться? – громко произнес Извольский. – Пока готовится десерт, дамы могут отдохнуть в гостиной, мужчин же попрошу в бильярдную.

ГЛАВА 2

В бильярдной Хитрово-Квашнин с удовольствием закурил трубку, наблюдая за тем, как к ломберному столику садятся любители острых ощущений. Извольский с Измайловым уединились в дальнем углу, чтобы побеседовать о чем-то конфиденциальном. Купец с канцеляристом за отдельным столиком наперебой предлагали Петиным и французу одолжаться нюхательным табаком.

– Родитель мой рвется с вами потолковать, Евстигней Харитоныч, – раздался голос доморощенного художника, делавшего какую-то зарисовку в своем альбоме. – Давайте поменяемся местами.

Штабс-ротмистр присел на стул возле старика, который угостился чересчур большой понюшкой табака и теперь отчаянно чихал, сотрясаясь всем телом. Потребовалось некоторое время, чтобы он пришел в себя. Протерев красно-зеленым носовым платком слезящиеся глаза, пожилой дворянин, наконец, повернулся всем корпусом к Хитрово-Квашнину. Бородавка на его широком носу, неровная, с седыми волосками, сильно напоминала крупную муху, которую так и подмывало сбить щелчком.

– Ты, молодой человек, вылитый отец, – проскрипел долгожитель, положив шершавую пятерню на руку штабс-ротмистра. – А ведь в младые годы мы с Харитоном Авксентьичем служили вместе. Да, сначала в ландмилиции, потом в местной воеводской канцелярии. Я начальником над воинской штатной командой, он при воеводе товарищем. Большой был мастак по части всяких расследований... Погоди-ка, в свой последний приезд к Извольским я привез с собой рукописный отчет твоего батюшки об одном любопытном дознании и отдал Елене Пантелеевне, чтоб, значит, она передала его тебе. Мне-то теперь это ни к чему, глаза дальше носа не видят. Не получал?.. Эй, человек, сходи к хозяйке и возьми у нее рукопись покойного Хитрово-Квашнина.

Не прошло и пяти минут, как лакей вернулся и протянул исписанные листы старику. Тот покачал головой, указав на штабс-ротмистра. Когда рукопись оказалась в его руках, Хитрово-Квашнин сразу узнал мелкий и витиеватый почерк отца.

Тем временем в бильярдную вошла Матякина. Постояв несколько мгновений у ломберного столика, где Потулов азартно резался в карты, она подошла к секретарю Яковлеву.

– Михаил Иванович, у меня к вам дельце, – начала голубоглазая и светловолосая дворянка, присев возле него на стул и поправив легким движением руки ожерелье на шее.

Хитрово-Квашнин отметил, что самое сильное впечатление украшение произвело на купца. Пока женщина оставалась в бильярдной, он не уставал наблюдать за игрой света в гранях бриллиантов. Штабс-ротмистр и сам задержал взгляд на ожерелье, вспомнив, что Матякиной оно перешло в наследство от бабушки по материнской линии, урожденной княжны Мещерской.

– Чем могу служить, любезная Лидия Ивановна? – спросил потомственный подъячий.

– В город ездить я не большая охотница. А мне нужда пристала отпустить на волю семью дворовых людей. Не одолжите мне лист гербовой бумаги? Дома у меня его точно нет.

– Одолжу, голубушка. Пришлю вам в комнату с кем-нибудь из слуг.

Матякина мило улыбнулась подъячему и cнова подошла к ломберному столику. Бершов как раз сорвал банк и набивал карман деньгами.

– Лидия Ивановна, помню, за мной должок, – cказал он. – Но для меня плохая примета возвращать деньги во время игры. Отдам, честное слово!

– Играйте себе на здоровье, не буду мешать, – успокоила его Матякина и, подмигнув Потулову, в отличном настроении оставила бильярдную.

По ее уходе младший Петин закрыл альбом с громким хлопком, дав знать, что творческий его порыв иссяк. Он взглянул на Хитрово-Квашнина и с загадочной улыбкой вручил ему готовый рисунок. С альбомного листа куда-то вдаль смотрело незнакомое женское лицо с ожерельем на шее.

– Кто это? – нахмурился штабс-ротмистр. – Впервые вижу эту женщину!

– Женщину! – опешил Петин. – Тьфу, перепутал!.. Матякина это. Немного подправлю, и будет выглядеть лучше, чем на самом деле!

– Матякина!.. Вот бы никогда не подумал!

Петин положил рисунок обратно в альбом и тут же вручил кузену Извольской еще один лист. На нем был изображен полуанфас бравый военный в чине штабс-ротмистра. Хитрово-Квашнину показалось, что он где-то встречал этого человека, как вдруг понял: художник-то изобразил его самого! Сходство, однако, было самое отдаленное.

– Много с вас не возьму, – проговорил Петин cамым дружелюбным тоном. – Всего пять целковых.

У штабс-ротмистра челюсть готова была отвалиться, но он взял себя под контроль. Права была Щеглова: за свою жалкую мазню Петин, ничтоже сумняшеся, брал деньги! Он порылся в бумажнике достал требуемую сумму и, едва скрывая огорчение, отдал ее горе-художнику.

В бильярдную вошел дворецкий и с поклоном пригласил гостей в залу. За десертным столом, заставленным сушеными фруктами, вареньем, конфетами и большим тортом, снова начались разговоры. Теперь речь зашла о лошадях – обязательной темы всякого дворянского застолья. Обсудили сильные и слабые стороны известных скакунов, посудачили о ценах.

– А у меня, господа, в конюшне появился еще один призовой конь, – заявил Извольский с лукавым огоньком в глазах. – Не знали? А звать его… Бароном.

Недоверчивое выражение на лицах исчезло. Всем было известно, что благородный конь неделю назад стал собственностью Нестерова.

– Илья Евсеевич, уж больно мне ваш жеребец нравится, – обратился Зацепин к Нестерову. – Право, продайте мне его или давайте обменяемся. Вы мне Барона, я вам Турчанку.

– Ни за какие деньги, Ардалион Гаврилыч, – ответствовал Нестеров, опершись подбородком на левую руку, средний палец которой был украшен золотой печаткой. – Я без него теперь никуда. Вот и к Извольским на нем приехал. А ваша Турчанка, сказывают, больше смахивает на верблюда.

Раздался смех Зацепина, громкий и продолжительный, словно лошадиное ржание. Успокоившись, отставной кавалерист спросил:

– Сами прогуливаете его?

– Да. Но завтра утром вряд ли сумею подняться на конную прогулку. Если сгожусь, то только на пешую, по парку. А жаль, застаиваться такому коню нельзя…

– Да на что же слуги?! – воскликнул Извольский. – В котором часу, Илья, прогуливаешь Барона?

– Обычно, в половине девятого – в девять.

– Чего рассуждать?.. Велю Прошке, конюху моему, проехаться на нем.

– Вот спасибо, Андрей!.. Господа, кто утром на прогулку?.. От похмелья нет лучшего средства, чем свежий воздух!

За утреннюю прогулку высказались многие, в том числе купец Ларин. Хитрово-Квашнин с удовольствием съев кусочек торта, потянулся было за другим, но нашел в себе силы не пойти на поводу у искушения. Нет уж, хватит! Только дай волю аппетиту, в мундир не влезешь!

Поручик Зацепин без конца носил полные бокалы дирижеру, заставляя его исполнять ту или иную композицию. Тот порядком набрался, осмелел, стал лихо встряхивать головой и покрикивать на музыкантов.

Вино и настойки за десертом лились рекой. Подвыпившие гости забыли все свои распри и готовы были заключить мировую хоть с чертом. Нестеров расчувствовался и, пожимая руку Бершову, говорил ласковым тоном:

– Тимофей Александрыч, я прощаю тебя!.. Поэтов прощать необходимо… А мужиков моих, если сунутся в твой лес с топорами, гони в шею! Хамово отродье, нечего жалеть! Поймал и всыпал плетей на конюшне! Перечить не буду… Давай-ка выпьем!

Зацепин приобнял младшего Петина и втолковывал ему:

– Леонид Игнатич, Венька мой – славный парень! Что ж делать, понравилась ему другая! Насильно, как говорится, мил не будешь. Ну, женим его на вашей Елизавете, а толку? Пойдет шататься да выпивать с друзьями, скандалить, руку поднимать, долго ли до греха!.. И хватит нам ругаться! Нешто это хорошо? Хочешь сено косить в Вислой пустоши – коси, Бог навстречу! Надо тебе, положим, дров или строевого леса, заезжай в мою береженую рощу! Руби, не жалко!.. Эх, Леонид Игнатич, выпьем, как подобает добрым соседям!

Потулов присел возле Измайлова и, оттягивая ему рукав, убедительно доказывал:

– Собака моя, Матвей Аверьяныч, скажу честно, ни черта не стоила! Какая с ней охота? Врешь, устарела! Нюх не тот, да и прыть пропала. А хороших псин у меня пруд пруди! Чего о ней, то есть о Венерке, вспоминать? Сама, дура, наскочила на пулю! За остолопа и дурью башку не серчайте, в сердцах вырвалось!.. Выпьем, Матвей Аверьяныч!

Кто-то попросил Бершова прочитать из «Евгения Онегина». Как всегда, тот блестяще справился с ролью чтеца известного произведения, когда же взялся за свои стихи, многих стало клонить ко сну. Веки слушателей тяжелели, глаза их заволакивало непреодолимой дремой. Первым в объятия Морфея угодил старик Петин. Он больше всех клевал носом и, наконец, рухнул с грохотом под стол. Разошедшегося поэта прервал Извольский, пряча широкий зевок под ладонью.

– Тимофей Александрович, довольно! Всех усыпил своими виршами, будь они неладны! Лучшего снотворного и придумать нельзя.

Извольские обвели взглядом приунывших гостей. Елена Пантелеевна, вздохнув, шепнула на ухо мужу:

– Эдак поснут, сердешные.

Помещение стало пустеть. Перед тем как отправиться на покой, Извольский пообещал назавтра силами усадебной труппы поставить спектакль по пьесе Шаховского.

В мезонин Хитрово-Квашнин поднялся вместе со Щегловыми и Доможировыми. Женщин с дочерьми поселили в той его части, где располагалась и его комната. Поболтав с подпоручицами какое-то время, он пожелал им спокойной ночи и шагнул к своей двери. Но, вставляя ключ в скважину, вдруг вспомнил разговор с сестрой о флигеле.

– Почему ж нас в барский флигель не пустили, а, сударыни?

– А вы не в курсе? – удивилась Щеглова.

– Ни сном, ни духом.

Отправив дочерей спать, женщины приготовились обрушить на Хитрово-Квашнина шквал информации.

– В барском флигеле после смерти родителей поселилась Глафира Зиновьева, племянница Извольского, – говорила Щеглова, сверкая глазами. – Ну, гуляет в парке, рисует этюды. И надо же, влюбляется в однодворца Павла Мухортова, предки которого, как вы, Евстигней Харитоныч, знаете, когда-то состояли в мелкопоместном дворянстве. Молодые люди познакомились на конной прогулке, стали встречаться. Глафира научила Павла грамотно писать, даже немного говорить по-французски. Но влюбленных как-то приметила у ограды усадьбы жена садовника и рассказала барину. Андрей Васильевич строго-настрого наказал Мухортову держаться подальше от барышни. В следующий же раз, когда садовничиха доложила, что влюбленные уж и до поцелуев дошли, Извольский приказал поймать наглеца и выпороть на конюшне. Павел попытался сбежать и при этом по неосторожности убил дворового человека, Его сослали в Сибирь, где, по слухам, он погиб в поножовщине. Досталось от Извольского и племяннице. Он решил выдать ее замуж за вдового соседа – секунд-майора, у которого в кампанию двенадцатого года оторвало ногу ниже колена. Но свадьбы не состоялось: Глафира повесилась во флигеле!

– А садовничиха недолго здравствовала, померла от холеры, – добавила Доможирова. – Люди говорят, заслужила… Девицу похоронили за кладбищенской оградой, история-то получила огласку. Во флигеле с тех пор редко кто ночевал. А теперь и вовсе туда никого калачом не заманишь: призрак там стал являться! Дворовые видели, как он на прошлой неделе дважды бродил со свечкой по ночам.

В этот момент в мезонин поднялись Матякина с Потуловым.

– О чем беседа? – спросила Матякина, сияя довольной улыбкой.

– О Глафире, Лидочка, – пояснила Щеглова.

– Не хочу перед сном и думать об этом деле! – категорично заявила обладательница красивого ожерелья и зашагала под ручку с Потуловым в другой конец мезонина. Послав еле державшемуся на ногах ухажеру воздушный поцелуй, она скрылась за дверью отведенной ей комнаты.

Штабс-ротмистр тоже отправился спать.

ГЛАВА 3

Утром Хитрово-Квашнина разбудил стук в дверь. Вставать отчаянно не хотелось, и он повернулся на другой бок.

– Евстигней Харитоныч, откройте же! – настойчиво звучал озабоченный голос.

Накинув халат и сунув ноги в домашние туфли, штабс-ротмистр с хмурым видом подошел к двери и распахнул ее. Перед ним стояли наспех одетые Извольские, а за их спинами испуганно таращил глаза дворецкий.

– Беда, друг мой! – сурово проговорил хозяин дома.

– Такая беда, что просто ужас! – добавила сквозь слезы хозяйка.

– Что такое? – спросил, недоумевая, Хитрово-Квашнин.

– Матякину убили! – выдал Извольский, хмуря брови.

– Как?.. Где?

– В ее комнате… И убийцу, как это ни печально, следует искать среди приглашенных. Cо стороны в дом никто не мог проникнуть, его бы непременно заметили...

– Совершить такое могли и слуги, – сказала Елена Пантелеевна, прикладывая к заплаканным глазам кружевной платочек.

– За капитан-исправником мы уже послали, – продолжал Извольский. – А я вот о чем, Евстигней Харитоныч: не возьмешься ли осмотреть место преступления и провести дознание до приезда Селиверстова? По горячим следам, что называется. На Зацепина надежды мало, сам знаешь, что за фрукт: носится как угорелый, а толку чуть.

– Я согласен.

– И вот еще что, Прошка, конюх мой, приказал долго жить.

– Вот тебе на!.. Отчего же смерть приключилась?

– Сердце у него пошаливало. Вчера слугам по случаю именин Леночки было разрешено выпить, ну, он и угостился как следует… А тут еще утренняя езда на Бароне. У въездных ворот с коня и свалился.

– М-да, хороший был слуга… Господи, но как же жаль Лидию Ивановну!.. Позвольте одеться, Андрей Василич.

Извольские с дворецким тут же оставили комнату. Хитрово-Квашнин второпях ополоснулся водой из кувшина, облачился в мундир, обулся и вышел вслед за ними. В противоположной части мезонина уже толпилась большая часть приглашенных гостей. Люди смотрели на бывшего исправника во все глаза, храня молчание.

Штабс-ротмистр пробрался через толпу и вошел в комнату, где случилось убийство. Подпоручица Матякина, одетая в изящный турецкий халат, лежала на полу посреди комнаты, раскинув руки в стороны. Возле ее головы в лужице крови тускло поблескивала бронзовая статуэтка русалки. Рядом валялись стул с высокой спинкой, бюро красного дерева и кружевная салфетка.

Хитрово-Квашнин перекрестился, повернулся к двери и строго сказал:

– Доступ сюда закрыт!.. Андрей Василич, кто обнаружил тело?

– Терентий, дворецкий.

– Войдите вместе с ним и прикройте дверь. Никого не впускать без моего разрешения!

Извольский втащил дворецкого в комнату и сам закрыл дверь. С худого морщинистого лица старика все еще не сходило испуганное выражение. Он был крайне взволнован.

– Ну, Терентий, расскажи, все как было, – сказал Хитрово-Квашнин, оглядывая дворецкого.

В этот момент дверь распахнулась и в комнату влетел Зацепин. В его небольших зеленых глазах горел азарт, брови вразлет сошлись у переносицы, ноздри раздувались, как у коня перед барьером. Извольский взглядом приковал его к месту.

– Ардалион Гаврилыч, вести расследование будет Хитрово-Квашнин… Вопросы?

Заседатель поднял было руку в подтверждение вертевшегося на языке довода, но так и не высказал его. Видимо, смирился с тем, что в этом деле ему будет отведена лишь второстепенная роль. Спорить с Извольским было бессмысленно.

– Мы слушаем тебя, Терентий. – Хитрово-Квашнин тронул слугу за руку.

– Соберись, важна каждая деталь, – предупредил Извольский.

Старик скосил глаза на убитую, перекрестился, прошептал молитву и начал:

– По утрам я завсегда обхожу дом. Привычка, батюшка Евстигней Харитоныч. К тому же, надо было барыню Нестерову проводить… Встал, семи не было, и пошел. Проверил, все ли везде ладно, проводил в начале восьмого вместе с Ильей Евсеичем, конюхом Прошкой и лакеем Гришкой Клавдию Юрьевну. Барин вернулся в комнату и закрыл дверь на ключ, чтобы еще малость поспать. Спустя час Прошка оседлал жеребца и выехал из имения. А в начале десятого, глядь, лошадь без него возворачивается! Ну, думаю, с парнем стряслось что-то. Cердце у него завсегда пошаливало. К тому же вчера крепко выпил. Пошли мы с лакеем по парку, встретили по пути возвращавшуюся с прогулки барыню Матякину, да у въездных ворот и наткнулись на Прохора. Лежит на травке без всякого движения!.. Видно, плохо ему стало, упал с лошади и сломал себе шею… И отец его, Cтепан, тоже прибрался в младые годы от больного сердца… Вот оно как!.. Ну, Гришка припустил бегом к барину Ардалиону Гаврилычу, чтоб он, тово, Прохора освидетельствовал…

– Поглядел на покойника, – кивнул заседатель. – Шею сломал при падении, точно.

– С больным сердцем шутки плохи, – вздохнул Извольский. – Оно валит с ног и не таких молодцов… Продолжай, Терентий!

– Взяли мы с Гришкой мертвеца и понесли во флигель. Как раз барины Бершов и Нестеров возвращались с прогулки. Увидал Бершов Прохора, руками всплеснул и молвит: «Такой молодой – и в могилу!»… Вернулись из флигеля, Гришка повел Барона в конюшню, а я зашел в дом. Иду по коридору в буфетную, гляжу, барыня Матякина вниз спускается. В буфетной я пробыл минут двадцать, потом опять прошелся по дому и поднялся в мезонин. Подхожу к комнате Лидии Ивановны, дверь приоткрыта. Она всегда отворяется, если ее не закрыть изнутри на задвижку. Отходит, стало быть. За дверью ни гу-гу. Подумалось: «Барыня, видно, еще не вернулась». Но что такое?.. Изнутри как бы тихий стон доносится. Навострил уши – тишина. Только слышно, как часы в гостиной громко бьют десять. Поблазнилось, говорю себе. Уж собрался было идти дальше, опять стон, да явственный такой. Заглядываю внутрь, батюшки светы!.. Убивство! Наклонился к лежащей на полу барыне, а у той, видно, с последним стоном и жизнь вон – взгляд в никуда, не дышит… Ну, и поспешил оповестить Андрея Василича.

Дворецкий, одетый в темный сюртук и длинные панталоны, мотнул головой и стукнул ладонями по бедрам, давая этим знать, что все сказал.

– Куда направилась Матякина, спустившись из мезонина? – cпросил его Хитрово-Квашнин. – Есть какие-нибудь соображения?

– Не могу знать, не оборачивался. Может, зашла к кому.

– В котором часу она спускалась?

– Часы в гостиной только-только пробили десятого половину.

Хитрово-Квашнин нахмурился и проговорил с расстановкой:

– Труп был обнаружен в десять. Выходит, за эти полчаса и убили несчастную.

Извольский с ним согласился и рассказал о том, как он с супругой и дворецким осмотрел комнату, где произошло убийство, и как отправил гонца в Петродар, к капитан-исправнику Селиверстову.

– Надеюсь, не трогали здесь ничего? – cпросил Хитрово-Квашнин, внимательно осматривая все кругом.

– Оставили все, как есть, – сказал Извольский. – Судя по всему, убили Матякину из-за ожерелья. Его нигде не видно. Заодно сорвали серьги с ушей и прихватили кошелек – я заглянул в ридикюль.

– Х-мм, позовите сюда Петина.

Художник-любитель вошел в комнату, держа альбом под мышкой. Посмотрев из-под густых бровей на мертвое тело, он со вздохом покачал головой и перекрестился.

– Леонид Игнатьич, спите вы, что ли, со своим альбомом? – ухмыльнулся Зацепин. Вчерашние уверения в дружбе и любви под шафе были напрочь забыты. – Как ни глянешь, все вы с ним таскаетесь.

Петину тон совсем не понравился.

– Вам-то что? – буркнул он.

– Леонид Игнатич, будьте любезны, набросайте на бумагу положение тела несчастной и обстановку, – обратился к Петину Хитрово-Квашнин.

Мелкопоместный дворянин кивнул и принялся за работу, привычно сопя и шевеля бровями. Справившись с грехом пополам с заданием, он отдал готовый набросок штабс-ротмистру.

– Спасибо за помощь следствию, – поблагодарил его тот, хотя рисунок был откровенно слаб и неказист.

– А вознаграждение?

Хитрово-Квашин на секунду опешил. Аппетиты доморощенного художника, по истине, не имели границ.

– За этим – к капитан-исправнику, в нижний земский суд!

Мастер карандаша открыл было рот, но промолчал, осознав, что на этот раз использовал свой недюжинный талант впустую: получить деньги с казенного учреждения представлялось делом бесперспективным. Хитрово-Квашнин после его ухода сказал Извольскому:

– Андрей Василич, мы тут с Ардалионом Гаврилычем еще осмотримся, а вы прикажите подготовить какую-нибудь комнату, где я мог бы опрашивать подозреваемых. В мезонине несколько тесновато.

– Мой кабинет к вашим услугам.

– Cпасибо… До особого распоряжения все должны оставаться в Отраде. Говорите, пропали серьги, кошелек и ожерелье убитой?.. Придется проверить карманы у каждого и провести обыск во всех помещениях.

– Это само собой… Так, Терентий, как только Евстигней Харитоныч оставит комнату, покойницу омыть теплой водой, нарядить в новые одежды, положить на стол и накрыть белым саваном. На дворе гроб смастерить. Да, послать в село за священником, пусть читает канон. Потом отправим тело в Прудки, на погребение…

Когда Извольский с дворецким вышли, Хитрово-Квашнин первым делом подошел к двери и внимательно осмотрел ее сверху донизу. Убедившись, что на ней нет никаких повреждений и знаков взлома, он подверг такому же осмотру окно. Зацепин следовал за ним тенью, вытягивая шею и напрягая зрение, отчего и попал в переделку. Хитрово-Квашнин, разгибаясь, невзначай ударил головой помощника прямо в подбородок.

– Что ты ходишь за мной, как приклеенный? – возмутился расследователь. – Вот ведь наказание!.. Кстати, в котором часу ты проснулся сегодня?

– Вы, что, меня подозреваете? – удивился заседатель. – Ну, это зря!.. После освидетельствования Прохора я вернулся к себе и занялся чисткой пистолета. По пути к Извольским стрелял из него по воронам.

– Зачем?

– От нечего делать.

Штабс-ротмистр мельком взглянул на поручика и покачал головой.

– Ладно, займись чем-нибудь. Посмотри, нет ли каких улик на полу. Поищи ожерелье, наконец. Возможно, Извольские его просмотрели.

Хитрово-Квашнин называл Зацепина на «ты» со времен совместного служения в нижнем земском суде. Заседатель же, будучи моложе штабс-ротмистра и младше по рангу, всегда обращался к нему только на «вы». Он суетливо забегал по комнате, как ищейка в поисках следа. Потом поменял тактику: согнувшись в три погибели, засеменил по комнате, всматриваясь в пол. Хитрово-Квашнин тем временем склонился над убитой, осмотрел рану на ее голове, ушные мочки, из которых вырвали серьги, и поднял статуэтку.

– Увесистая, – произнес он, вглядываясь в бронзовую длинноволосую красотку, вылепленную во весь рост и держащую в руках большую раковину. Основание статуэтки было запятнано кровью. – Ну, что там у тебя?

– Ожерелья в комнате нет, – доложил поручик. – И на полу не нашел ничего интересного.

– Постой, а это что такое? – вдруг воскликнул Хитрово-Квашнин, откладывая статуэтку и наклоняясь к правой руке убитой женщины. В крепко сжатом кулаке виднелся кусочек белой материи, который оказался сложенным мужским носовым платком. Расследователь развернул его: в центре белоснежного квадрата был вышит алый тюльпан.

– Евстигней Харитоныч, и у меня такой же! – Зацепин шагнул к штабс-ротмистру и сунул ему под нос свой платок. – Супруга подарила с полмесяца назад. Купила в Петродаре в лавке купца Терпугова.

Хитрово-Квашнин осмотрел носовые платки и нашел, что они одинаковые.

– Есть, однако, одно различие, – проговорил он, вглядываясь в батистовую улику. – Видишь, на лепестке тюльпана вышиты бордовыми нитками две небольшие буквы «А» и «М».

– Мудрено дело… Что это может значить?

– Всего лишь одно: некая женщина вышила свои инициалы на платке и подарила его тому, кто только что совершил в Отраде жестокое убийство. Дарительницей была, вне всяких сомнений, его любовница.

– Откуда вам это известно?

– Вышитые буквы очень малы и почти не видны на фоне лепестка.

Дарительница надеялась, что супруга возлюбленного не разглядит их. Напротив, если бы дарила жена, она постаралась бы вынести монограмму на видное место, да еще в виде сложного вензеля.

– Но, Евстигней Харитоныч, эти буквы могут означать и инициалы владельца!

– Назови мне находящегося в усадьбе мужчину, которому подошли бы инициалы «А» и «М».

Зацепин наморщил длинный нос и поднял глаза к потолку, шевеля при этом губами. Он напоминал великовозрастного ученика, изо всех сил пытающегося вспомнить домашнее задание.

– Канитель какая!.. Нет такого человека. Cлуг в расчет не беру, какие могут быть носовые платки с инициалами у подлого люда!

– Это верно.

– Постойте, а француз. Каково его полное имя?

– Анри Раймон Деверье, – вспомнил Хитрово-Квашнин.

– Но убить и вложить в руку жертвы платок могла и женщина, чтобы пустить расследование по ложному следу.

– Никто ничего не вкладывал! Матякина выхватила платок из нагрудного кармана убийцы случайно, пытаясь уклониться от удара. И сжала его настолько крепко, что я с трудом разжал кулак. Так можно сжать пальцы только в смертельной схватке... Хм-м… «А» и «М»… Давай-ка, Ардалион Гаврилыч, освежим в памяти имена и фамилии любовниц приглашенных гостей.

Зацепин был осведомлен в этом деле не хуже Доможировой и Щегловой. Выяснилось, что пассии также имелись у купца Ларина и даже 60-летнего судейского крючка Яковлева. К сожалению, заседатель не помнил ни их имен, ни фамилий. Знал только, что они принадлежали к купеческому сословию и проживали в Петродаре. У Горелова и Кузовлева были кратковременные увлечения, но ни к одной из их бывших подруг не подходили инициалы «А» и «М».

Хитрово-Квашнин попытался вспомнить, кто из дворян на вчерашнем застолье носил белый платок в нагрудном кармане. «Хм-м… военные, вроде меня и Зацепина, держат платки где угодно, только не в указанном месте, – размышлял он. – Носовые платки к строгим мундирам не идут!.. У Петиных имелись платки, но в красно-зеленую клетку. Если Ларин с Яковлевым и носят платки, то покоятся они у них в других карманах. Француз, помнится, протирал очки каким-то светло-голубым платком. У Бершова и Нестерова, кажется, и вовсе не было этого предмета мужского туалета»...

– А по-моему, – нарушил ход его мыслей поручик, – убийца – Петин, этот чертов художник-самоучка.

– C чего ты это взял?

– Вечно концы с концами не сводит, а ожерелье, если его, положим, выгодно продать, принести может кучу денег… Точно, он. Видели его лицо, когда он зашел сюда со своим альбомом? Он подозрительно побледнел. Да и рука подрагивала, когда рисовал… Петин убил, больше некому!

Хитрово-Квашнин, выслушав заседателя, оставил его утверждение без комментариев. Только хмыкнул и многозначительно покачал головой. Выйдя из комнаты, он поинтересовался у Доможировой и Щегловой о любовницах Ларина и Яковлева. Те заявили, что вдовцы точно завели себе возлюбленных, но об их именах и фамилиях они ровным счетом ничего не знали.

Вернувшись в комнату, Хитрово-Квашнин снова развернул перед собой платок, осмотрел его и, переведя взгляд на Зацепина, сказал:

– Вот что, любезный Ардалион Гаврилыч, возьми дворецкого и проведи обыск во всех помещениях усадьбы. Проверь карманы и вещи подозреваемых. После этого отправляйся в Петродар. Загляни в лавку купца Терпугова, пусть постарается вспомнить всех покупательниц белых мужских батистовых платков. Возможно, среди них окажется и наша А. М. Заодно узнай в городе имена и фамилии любовниц Бершова, Ларина и Яковлева. А по возвращении принимайся за опрос дворянок и прислуги.

– Будет сделано!

Прежде чем отправиться по своим делам, оба подкрепились в столовой горячим чаем с крендельками и привезенным из Москвы шоколадом.

ГЛАВА 4

В просторном кабинете Извольского стояло несколько кресел, высокий шкап с книгами, обитый сафьяном диван, на котором спал хозяин, секретер, напольные часы и большой письменный стол. На ломберном столике перед диваном в беспорядке теснились китайские болванчики, раковины, гипсовые слоники и фигурки экзотических птиц. Письменный стол был завален раскрытыми книгами, планами поместья, разными хозяйственными счетами и прочими бумагами. В центре обреталась куча всевозможных безделушек – от чернильниц, песочниц для промокания чернил и гусиных перьев до мраморных пепельниц, табакерок и миниатюрных статуэток.

В шкапу стояли книги исторических романистов. Хитрово-Квашнин взял ту, на обложке которой было выведено красивым шрифтом на французском: «Последний из могикан, или Повествование о 1757 годе». Сев в мягкое кресло у камина и раскурив трубку, он полистал томик, почитал отрывки, рассмотрел рисунки и решил, что в Америке объявился достойный сочинитель.

За дверью гардеробной, примыкавшей к кабинету, послышался какой-то шорох.

– Порфирий, ты, что ли?

– Я, ваша милость. Уборкой занимаюсь.

– Поди-ка сюда!

Высокий и представительный старик, всегда ходивший по моде конца XVIII века – в старинной сиреневой ливрее, коротких штанах, чулках и башмаках с пряжками, показался из гардеробной и степенно поклонился.

– Как поживаешь? – cпросил Хитрово-Квашнин.

– Да все при барине, – наморщил лоб камердинер. – Одеваю его, брею, стелю постель, держу в исправности весь гардероб.

– Хорошо, время от времени я буду посылать тебя за подозреваемыми.

– Рад вам послужить, Евстигней Харитоныч.

Положив книгу на стол, Хитрово-Квашнин задумался. Итак, бедная Лидия Ивановна сама впустила того, кто безжалостно проломил ей череп. Случилось это между половиной десятого и десятью… Кто позарился на ожерелье?.. На ум приходит взгляд Ларина. C каким вожделением купец смотрел на драгоценные камни!.. Ну, смотреть-то никому не возбраняется… Подпоручицу могли убить и по другим причинам. Возможно, в прошлом она кому-то перешла дорогу или слишком много знала!.. А может, убили ее из-за наследства?.. Хм-м, вряд ли… Зачем она спускалась вниз?.. К кому заходила?.. Да, придется поднапрячься, чтобы изобличить убийцу. В числе подозреваемых все приглашенные на торжество дворяне. Эта А. М. могла стать любовницей одного из них совсем недавно, о чем не известно никому.

Между тем, камердинер для разговора с расследователем пригласил первого подозреваемого. Им был Измайлов, затянутый в кирасирский мундир белого сукна. Держался подполковник подчеркнуто важно, с пренебрежением ко всему окружающему.

– Что вы хотели от меня узнать? – спросил он недовольным тоном. – Неужели вы думаете, что из-за какого-то дешевого ожерелья представитель старинного дворянского рода пойдет на убийство?!

Он направился к свободному креслу и опустился в него с большим достоинством. Хитрово-Квашнин спокойно курил трубку и с ответом не спешил. Выпустив подряд два облачка дыма, он медленно проговорил:

– Во-первых, Матвей Аверьяныч, ожерелье не из дешевых. Во-вторых, я провожу расследование по просьбе Андрея Василича. Так что, потрудитесь ответить на несколько вопросов… Итак, как хорошо вы знали Матякину?

– Совершенно поверхностное знакомство, – сухо сказал Измайлов, рассматривая крупный перстень с изумрудом на левой руке. – Пару раз сидели за праздничным столом, однажды встретились в Петродаре, и только.

– Вы ей не очень-то симпатизировали.

– Признаться, смерть греховодницы не причинила мне много горя. Задавайте свои вопросы дальше.

Хитрово-Квашнин пристально посмотрел на твердолобого дворянина. Рука так и чесалась влепить ему пощечину!

– В котором часу вы встали сегодня? – cпросил он, сдержавшись.

– Ну, в начале девятого, – c неохотой ответил Измайлов, глядя на свои ухоженные ногти.

– Когда вышли из своей комнаты?

– В половине девятого пошел прогуляться по парку.

– Раненько, однако.

– Вам что за дело?

– Матякину видели?

– Да.

– Кого еще повстречали в парке?

– Купца, Нестерова, молодых людей с барышнями.

– Когда вернулись в дом?

– Без четверти десять. В начале одиннадцатого вышел из своей комнаты, чтобы узнать у лакеев, встал ли хозяин, а тут этот переполох. Еще вопросы?

– Выходит, убиенной вам ничуть не жаль. – Штабс-ротмистр, поглаживая кончики усов, сурово взглянул на Измайлова. – Это позиция жестокосердного человека… Что ж, вы остаетесь в числе подозреваемых.

– Подозревайте сколько угодно, – отвечая взглядом на взгляд, бросил подполковник, – а Матякину я не убивал!

Он встал и величественной походкой прошествовал к двери. Не успела дверь за ним закрыться, как cнова распахнулась от сильного удара. Следующая сцена вызвала у расследователя немалое удивление. Зацепин самым решительным образом толкал перед собой упиравшегося Измайлова, невзирая ни на его возраст, ни на чин. Следом шли Извольские, и вид у них был весьма растерянный.

– Бог надоумил прежде учинить обыск у этого гуся! – воскликнул заседатель, сведя брови к переносице.

– Какой я вам гусь, чертов недоумок! – вскипел Измайлов. – Выбирайте выражения!

– Ладно, ладно!.. Заходим, значит, к нему в комнату, я и говорю его супруге Таисии Гордеевне: «Пардон, сударыня, обыск!» Дворецкий поспешил к шкафу, а я к кровати. Заглянул под подушку – пусто, отдернул одеяло – ничего, засовываю руку под матрац, а там вот что полеживает!

Зацепин небрежно бросил на стол какой-то предмет. Им оказался расшитый золотыми нитями кошелек Матякиной. Хитрово-Квашнин взял его в руки – внутри лежали серьги с запекшейся кровью и несколько ассигнаций. Он посмотрел на Извольских и, покачав головой, устремил взгляд на Измайлова.

– Как вы все это объясните, сударь?

– Что вы на меня так смотрите? Сколько раз вам говорить, к смерти Матякиной я не причастен!

– Как же, поверим! – ехидно ввернул Зацепин. – Прикончил бедную дворянку, сорвал с ушей сережки, взял ожерелье c кошельком и был таков… Признавайся, куда дел ожерелье?

– Ардалион Гаврилыч! – прикрикнул Хитрово-Квашнин и повернулся к Измайлову. – Милостивый государь, все это очень серьезно. Потрудитесь прояснить ситуацию.

– Что тут объяснять? Неужели неясно? Кошелек мне подбросили.

– Кто сделал это, по-вашему?

– А вы не понимаете?.. Вам сказать?

– Cделайте такую милость.

– Кто же, как не убийца!

– Когда это произошло?.. Ваша комната, насколько мне известно, изолирована и запирается на ключ.

– В нее могли проникнуть во время утреннего переполоха. В спешке мы с женой забыли закрыть дверь.

Хитрово-Квашнин подошел к Извольским и вполголоса переговорил с ними. Елена Пантелеевна, поглядев на Измайлова, тяжело вздохнула.

– Матвей Аверьяныч, – обратился хозяин дома к упавшему духом подполковнику. – Подброшены улики или нет, в этом разберется следствие. Пойдемте-ка в вашу комнату. Не обессудьте, придется посидеть под стражей. Охранять вас будет лакей. Детина дюжый и угрюмый, с ним лучше шутки не шутить.

– Андрей Василич, ну вы-то хоть мне поверьте! Не убивал я!

Извольский похлопал Измайлова по плечу и вывел из кабинета. Следом за ними вышла и заплаканная хозяйка. А расследователь вызвал к себе Потулова, голубоглазого ухажера убитой женщины. Войдя, он плюхнулся в кресло и закрыл опухшее лицо руками. Перегар, распространившийся по комнате, показывал, что на именинах он не пропустил ни одной рюмки. И после застолья, по всей видимости, продолжил.

– Я вас понимаю, Авдей Фирсыч, – сказал Хитрово-Квашнин, коснувшись плеча поручика. – Лидия Ивановна была замечательной женщиной. Но совершено убийство… Я обязан задавать вопросы.

Потулов кивнул, достал красно-голубой носовой платок, что не ускользнуло от внимания штабс-ротмистра, и, шмыгая носом, вытер набежавшую слезу. Весь его вид говорил о том, что его постигло большое несчастье.

– Вчера перед сном вы выглядели огурчиком, – заметил штабс-ротмистр, – а сегодня жалко на вас и смотреть. Что, прихватили с собой бутылочку?.. На сон грядущий?

– Откуда вы знаете?.. Утром еле голову от подушки оторвал.

– Когда это произошло?

– Что вы имеете в виду?.. А, вы о времени пробуждения… Понятия не имею. Лидия Ивановна разбудила. Дверь не закрывал на задвижку, вот она и зашла узнать, как я да что.

– О чем-нибудь говорили?

– Известно, корила меня за припрятанную бутылку… Зря, конечно, я ее прихватил, совсем с нее окосел… Да, Лидия Ивановна что-то сказала про конюха…

– Что же? – заинтересовался Хитрово-Квашнин.

– Дайте вспомнить… Гулять она выходила в парк, ну и повстречала его у въездных ворот. Сидит, говорит, Прохор на Бароне, а сам бледный да скукоженный – плохо то есть c ним сделалось. И еще что-то сказала… Нет, не упомню. С похмелья всю память отшибло!

– В последнее время Лидии Ивановне никто не угрожал? Она, может быть, чего-то или кого-то боялась. В жизни всякое возможно.

– Нет, ни о чем таком она мне не говорила. Никого не обидела, добра была, вот и крепостных на волю отпустила… И еще писала бы вольные, об этом говорила мне не раз.

– Ладно, можете идти, – сказал Хитрово-Квашнин. – Постарайтесь все же вспомнить, что сказала Матякина о конюхе.

Он отпустил Потулова и, чтобы передохнуть от расспросов, предался размышлениям. Итак, у Измайлова найден кошелек и серьги, но чует сердце, ему их подбросил настоящий убийца, чтобы пустить следствие по ложному следу. Кто он, этот хитроумный злодей? Куда спрятал ожерелье?.. А если преступление совершено по другой причине? Тогда ожерелье убийца присвоил из жадности? Черт, непростая загадка!

Взгляд Хитрово-Квашнина упал на книгу Купера. Он вновь открыл ее и пробежал глазами по первым строчкам. Повествование о событиях на далеком континенте сначала не произвело на него впечатления, но постепенно он заинтересовался и без отрыва прочитал пять первых глав.

– Книжки почитываем! – раздалось над ухом.

Хитрово-Квашнин оторвался от чтения и посмотрел на того, кто произнес эти слова. Это был поручик Селиверстов, капитан-исправник Петродарского уезда, человек с голубыми глазами, курносым носом, внушительный подбородком и объемистым брюшком. Рядом с ним стояли заседатель Брусенцов и секретарь Зеленев. В усадьбу к Извольскому пожаловал практически весь состав Петродарского нижнего земского суда!

– Доброе утро, господа! – сказал Хитрово-Квашнин, вставая с кресла и поочередно пожимая руки вошедшим.

Селиверстов нехотя пожал протянутую руку. К Хитрово-Квашнину он не испытывал ни малейшей симпатии. В прежние времена штабс-ротмистр, будучи в должности исправника, дважды выводил его на чистую воду в связи с противозаконными действиями. Раз за то, что он переселил крестьян в дальнюю губернию без позволения местных властей. В другой раз дело едва не дошло до высших инстанций: Cеливерстов в гневе так отделал плетьми крепостного мужика, что тот лишился жизни.

– Надолго к нам? – сухо спросил капитан-исправник, глядя на Хитрово-Квашнина.

– В Подмосковье уж не вернусь, – ответил тот.

– А я сижу в столовой, чай пью, и на тебе – Иван Петрович на пороге! – сказал Василий Брусенцов, низенький отставной подпоручик с редкими усами и бакенбардами и обширными залысинами. – Говорит, гонец из Отрады! Убийство!.. Взяли секретаря, выезжаем из города – навстречу Зацепин. Как всегда в спешке, глаза горят, так толком ничего и не сказал.

– Это вы его послали в Петродар? – спросил Селиверстов у Хитрово-Квашнина.

Штабс-ротмистр кивнул, сохраняя спокойствие и посасывая трубку.

– Жалко Лидию Ивановну, жалко! – Селиверстов прошелся по кабинету, заложив руки за спину. – Какой страшный конец!.. Андрей Василич повел штаб-лекаря Вайнгарта в мезонин, а мы к вам… Ну, расскажите о случившемся, о предварительных выводах.

Едва Хитрово-Квашнин начал рассказ, как дверь распахнулась, и в кабинет стремительно вошли Извольский и Нестеров, ведя с собой какого-то мужика. Оба дворянина выглядели крайне взволнованными.

– Господа! – заявил Извольский. – Это просто не укладывается в голове!.. На окружной дороге вот этот однодворец обнаружил труп Клавдии Юрьевны Нестеровой. С ней ехала наша горничная, она жива, но раны ее так опасны, что вряд ли протянет долго.

– Какой ужас! – воскликнул секретарь.

– Да как же так?! – ахнул Брусенцов.

Хитрово-Квашнин взглянул на Нестерова и удрученно покачал головой.

– Ну, что, господин Селиверстов? – Извольский круто повернулся к капитан-исправнику. – Говорил я, что эта чертова шайка будет не только грабить?.. Говорил?.. А все ваша нерасторопность и лень!..

Нестеров в волнении повел плечами и вперил глаза в Селиверстова.

– Мою жену убили вы, Иван Петрович! Да, вы! Своим бездействием, своим безобразным отношением к делу.

– Что глазеете? – продолжал Извольский, сурово глядя на исправ­ника. – Под суд захотели?.. Вот, благоволите послушать однодворца.

Грозный вид полковника и его жесткий тон ввергли Cеливерстова в ступор. Он был ни жив ни мертв.

– Как звать? – спросил у мужика Хитрово-Квашнин.

– Нефед Анкудинов сын Меринов.

– Откуда и куда ехал и как обнаружил тела?

Однодворец, одетый в посконную рубаху, помял в руках полинялый картуз, поглядел на стоптанные лапти и, проведя ладонью по густой бороде, начал:

– Из Дубровки я, гостил у кума в Бутырках. Еду обратно по объездной дороге, в полях никого – воскресенье! Свернул к лесу, вижу впереди, у сосняка, повозка барская стоит с лошадьми. Подъезжаю. Матерь Пресвятая Богородица! Бабы лежат на дороге, все в крови! Одна по одеже – чистая дворянка, мертвая, другая – простушка, тихо постанывает, живая. Присмотрелся, барыня Нестерова и служанка из Отрады!.. Дожжок как раз пошел, с бледных лиц кровь так и смывает. Рядом кошелек пустой валяется и топор. Топор-то разбойники, верно, в спешке обронили… Волосы у меня дыбом! Не ровен час шайка Колуна за лошадьми воротится! Видно, извергов кто-то спугнул, а то выпрягли бы их да продали втридорога. Последний хмель с меня сошел! Поднял я Феклу, положил в телегу и погнал кобыленку в Отраду...

Извольский сдвинул брови и посмотрел на Селиверстова, который, казалось, даже перестал дышать.

– Что, довольны? Пролилась-таки кровь!.. Берите однодворца и поезжайте все вместе на объездную дорогу к месту злодеяния! Штаб-лекарь останется в Отраде присматривать за выжившей служанкой. За телом Клавдии Юрьевны я пришлю повозку… Держите меня в курсе всех дел… Не изловите шайку, я приму крайние меры, дам знать губернатору!.. А здесь и без вас управятся! Убийством Матякиной продолжит заниматься штабс-ротмистр Хитрово-Квашнин.

Полностью ретродетектив читайте в печатной версии журнала "Петровский мост",
который можно приобрести в киосках "Роспечати"

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных