Чт, 06 Мая, 2021
Липецк: +12° $ 75.26 90.45

Тамара Алексеева. Зелёное платье, красные помидоры

13.04.2021 11:22:55
Тамара Алексеева. Зелёное платье, красные помидоры

Рассказ

Я училась в седьмом классе. Учебный год подходил к концу, когда врачи обнаружили у меня шумы в сердце. Мама встревожилась и решила отправить меня в санаторий. Он находился недалеко от моего города, в селе Добром. Больной я себя вовсе не считала. Сердце мое не болело, но было переполнено печалью: росла я словно не по дням, а по часам, и уже в 14 лет выглядела тощей дылдой с длинными и тонкими ногами. Меня дразнили Буратиной. Ведь в придачу к длинным ногам у меня был длинный нос. Тонкие и длинные руки, ноги, нос и почти полное отсутствие грудей – боже, как я себя ненавидела!

Будто насмех, природа одарила меня невообразимой влюбчивостью. И объектом своего внимания я выбирала самых видных парней. Я была для них пылинкой, сорной травкой, выброшенной в клумбу косточкой сливы. Такими словами я растравляла свое неокрепшее сердце, и моя подушка не просыхала от ночных слез. Правда, плакала я тихо, и в свою беду никого не посвящала. О-о-о, я держала себя славной мышкой, прикидывалась веселой и необидчивой паинькой. Это, кстати, срабатывало. Меня переставали замечать, обзывать Буратиной. Да и стоит ли обращать внимание на тень? Я тихонько проскальзывала во двор, незаметно пристраивалась туда, где было больше детворы, шума и веселья. Но затаенная обида на судьбу и переживания по поводу собственной «неполноценности» сделали меня излишне осторожной. Я редко вступала в игры. Гораздо безопасней было просто наблюдать, как играют другие.

В «сердечном» санатории я надеялась залечить свои душевные раны. Был составлен четкий план работы над собой. Первым пунктом было выделено самое главное: «Никаких влюбленностей!». Я считала, что этот дефект природы можно выправить, как сломанную косточку. И тогда я буду вознаграждена: вся моя конструкция в целом восстановится и волшебным образом появится бюст. И представьте себе, я действительно поверила, что это возможно!

То ли сказалась смена среды обитания, то ли мой решительный настрой, но проходили дни за днями, а я сохраняла полное спокойствие духа. Жила среди новых подруг настороженно, с недоверием встречая каждый новый день. Но без всяких глупостей!

Думаете, в этом санатории не было красивых мальчиков? Или их – хилых и болезненных – возили в колясках? О, это было бы для меня огромным облегчением! Я бы не впала в опасность в очередной раз испытать на себе всю силу моего характера – страстного и необузданного…

Однажды директриса санатория, полногрудая и низкорослая Марья Ивановна, сварливая и склочная женщина, впервые отменила больничную одежду – бледно-голубые рубашки и штаны. Почему? Загадка скоро разрешилась: в санатории ожидали иностранцев. Слух прошел, но без подробностей. Откуда иностранцы? Сколько их? Почему прислали сюда, в обычный старый санаторий, в котором давно не было ремонта?

Выяснилось, что они уже приехали и живут в отдельном корпусе, ожидая окончания положенного карантина. Да это были и не совсем настоящие иностранцы. Брат и сестра были русскими, но всю жизнь провели в Америке, где работали их родители. Для меня так и осталось загадкой, почему они оказались в такой глуши.

Это они отказались носить одинаковую для всех одежду, и Марья Ивановна, еще хранившая в памяти страшные последствия послевоенных доносов, пришла в невероятное волнение. Поразмыслив и так, и эдак, она махнула рукой: носите что хотите.

Впервые мы увидели их в столовой во время беда. Они вошли, шумно переговариваясь, на мгновенье остановились, выискивая свободные места, и так же шумно уселись за свободный столик. Запах! Они принесли с собой незнакомый запах духов. В то время мы ими не пользовались, да их и в продаже не было. Их доставали по великому блату.

Господи, да мы все чуть со стульев не свалились, разглядывая необычную одежду! Платье у девочки было из бледно-розового плотного шелка. Сверху шла белая тончайшая сетка. Волосы у Эммы (так ее звали) были гладко зачесаны и забраны в высокий пучок. И еще она была обута в лакированные туфельки. Эдвард, высокий черноволосый парень, тоже одет был очень элегантно. В моде были брюки клеш, на нем они смотрелись шикарно. Шоколадные вельветовые брюки и белая водолазка.

Они были для нас, словно инопланетяне. Всё в них было непривычно: одежда, запах, уверенные и свободные движения. Заметив всеобщее внимание, Эмма вся закрутилась на стуле. Громко и неестественно хохоча, она пыталась подцепить вилкой блин. Это ей почему-то не удавалось. Эдвард ел невозмутимо и очень изящно. Он что-то говорил сестре, видимо, пытался ее успокоить. Та выпила чай и с вызовом оглядела присутствующих, включая поваров, которые толпились в дверях, с любопытством оглядывая новичков. Девчонки с завистью разглядывали платье Эммы, ее гладко забранные волосы…

Она почти каждый день меняла наряды. Даже лакированные туфельки были у нее разных цветов. Как она умудрялась ходить в них повсюду, не спотыкаясь? Нам, девчонкам, Эмма казалась капризной воображалой, надушенной куклой… Она так наигранно взмахивала руками, смеялась, то и дело вытирая губки кружевным платочком. Каково же было наше удивление, когда мы узнали, что почти все мальчишки в санатории в нее влюбились. А самый хулиганистый, который всегда держал марку, совсем потерял голову: он носил ее сумочку, летний зонтик, книжки… Признаться, насмешки над ним скоро кончились: Лешка служил ей с какой-то гордостью, которая вызывала уважение. Да и желающих служить ей было сколько угодно!

Я умирала от зависти. У Эммы была красивая высокая грудь. Когда нас водили в кинотеатр, который был в центре села, прохожие оборачивались и смотрели на Эмму. Она вышагивала, как королева. С высокой прической, волосы блестели от лака. А Лешка держал кружевной зонтик, прикрывая ее хорошенькую головку от солнца. Показывали индийское кино, про любовь.

Вечером в палате только и было разговоров про Эмму и Эдварда. В палате нас было восемь человек, девочки примерно одного возраста, 14-16 лет. Все носили лифчики.

– Как же ты живешь с двумя прыщами вместо груди? – как-то раз спросила меня соседка по койке, маленькая черноглазая Соня.

– Слушай ты, пингвин! – окликнула ее Рая, некрасивая девочка с крупными руками и короткой мальчишеской стрижкой. – Тебе никто не рассказал, что сиськи-то вырастут, а кривые ноги кривыми останутся?

Я ахнула. Во-первых, за меня раньше никто не заступался. Во-вторых, так ловко и метко, хоть записывай! Эта Соня и правда напоминала пингвина. Прозвище крепко прилипло к ней.

– Ты не дрейфь! – подбодрила моя первая в жизни заступница. – Не в сиськах счастье – это запомни. Они отрастут! – И тут же, без перехода: – Ты на речку пойдешь?

– А можно? – удивилась я.

Речка была рядом, но купаться нам не разрешали. Не хватало персонала, чтобы за всеми приглядывать. За нарушение режима наказывали строго. Райка, как мне представилась новая подружка, нашла лазейку: во время тихого часа можно улизнуть, и никто не узнает, потому что не увидит. Окна нашей палаты выходили прямо на реку.

– Задушу своими руками, если кто выдаст, – пообещала Райка, открывая окна. Один глаз у нее был чуть прищурен от вскочившего прыща. Это создавало устрашающий разбойничий вид. В палате стало тихо. Мы выпрыгнули на траву и помчались к реке между высоких и пышных кустов.

Вода была теплой, густой от водорослей. Ноги путались в них. Но я боялась показаться трусливой. Сказать, что я не умею плавать, – об этом не могло быть и речи. Я старалась соответствовать своей новой подруге.

Скоро Райка скрылась, растворилась в зеленой воде. Первое время я слышала ее довольные вскрики, стоны, потом они стали затихать. Она уплывала все дальше. Я шла среди воды, цепляя руками белые лилии. Одна, огромная, мне не поддавалась. Я дергала ее на себя, а она хоть бы что! Закончилось тем, что я рухнула в воду, зацепилась за какую-то корягу, заметалась, испугалась и стала тонуть. Это была такая жуткая правда: моя шея была обмотана какими-то змеистыми стеблями, руки и ноги тоже. Я вспомнила о русалках, которые затягивали на дно людей, и закричала от ужаса.

Кто-то схватил меня за волосы и вытащил на свет божий.

– Да, за тобой глаз да глаз, – сказала Райка, отряхиваясь на берегу от водорослей. Я почувствовала, что ей даже нравится, что у нее появилась такая бестолковая подруга, за которой надо приглядывать.

Ничего не скрывая, я поведала ей о своих бедах. Показала тетрадь – план с приказом не влюбляться. Странное дело, Рая особенно не удивилась.

– Я думаю, ошибка в том, что ты не тех выбирала, – вынесла она свой приговор. – Ведь полно же тихих закомплексованных мальчиков, которые только и ждут, пока на них обратят внимание. А ты в кого влюбляешься? В избалованных и красивых! Надо подкорректировать объекты. Вот я, например…– Тут Райка сбилась, покраснела и закашлялась. Несмотря на мою страшную заинтересованность, ее что-то смутило. – Вот тебе пример: наш санаторий. Составляем прогнозы. Если тебе хочется избежать страданий, я советую тебе влюбиться в нашего гармониста Гришку. Он хоть и симпатичный, но очень застенчивый. Я его сразу вычислила. Это все потому, что сирота. Видела, какая у него бедная одежда? И гармонь – его единственная доблесть. Но никто не хочет слушать русские народные песни, все хотят танцевать под магнитофон.

А магнитофон привез Володька. Если ты в него влюбишься, то сразу предупреждаю: на него очередь. Деревенские девчонки тебе и морду набьют, если что. Вообразим, что он слегка увлечется тобой. Это продлится недолго, а вот тебе – куча страданий. Но небольшая. Почему небольшая? Я не первый год здесь. И знаю Володьку как облупленного. Он добрый. Несмотря на свои кудри и голубые глаза, он не может выносить девичьих слез. Поэтому он всем старается уделить внимание, умудряется дружить сразу с тремя девчонками, никого не бросает.

Гора страданий – это Эдвард, иностранец. Он долго жил за границей. Отец работал в посольстве. Что-то там не сложилось, об этом никто не знает. Пока родители обустраиваются с работой и жильем, детей на время определили сюда. Это из-за Эммы: у нее с рождения недостаточность какого-то клапана. Так вот, если ты влюбишься в Эдварда, то я тебя знать не знаю. Я тебе не подушка, поняла? Он жестокий, изнеженный. Его всю жизнь хвалили, развлекали, ублажали. Никуда одного не отпускали. Теперь до конца жизни будут потакать его прихотям.

– Откуда ты все знаешь? – удивилась я. – Вот только приехала, а все про всех знаешь!

– Так я же тебе говорю, третий год сюда приезжаю. Немного обвыклась. Здесь новичков мало. Вот ты да наши иностранцы. И видишь, я на вас все свое внимание направила. У меня брат в тюрьме сидит, за ограбление продуктового магазина. Письма мне пишет. Интересно. Он вроде лидера там, а это непросто. Учит меня жизни, да я и сама не промах. Эмму быстро разговорила. Она только с виду такая недоступная: тут еще и походка много значит, она же балетом занималась. Одежда, прическа... Поплачут из-за нее наши мальчики. Да уже плачут…

Ночью я лежала и обдумывала все, что мне Рая рассказала. Угадала ли она, что меня как раз Эдвард и привлек? Да, все правильно. Гора страданий – это он. Но какие же у него глаза, боже мой! Черные, без блеска, да еще со звериным каким-то разрезом, как у оленя. И ресницы – до бровей. Лицо белое-белое. Нет, правда. Я Райке пообещала. У меня план есть. Даже смотреть в его сторону не стану…

Райка была моим спасением, моим ангелом-хранителем. Она обладала бесстрашием и умением заставить себя бояться, ее слушались.

День пролетал незаметно. Утро: зарядка, завтрак, процедуры, поход в лес, тихий час. Потом игры: футбол, теннис, хор. Нас буквально затаскивали по разным кружкам, а их было множество. Здание санатория было хоть и старое, сталинской постройки, с колоннами и арками, но комнат там было много. Шахматный кружок, комната с роялем, теннисным столом, библиотека, даже балетная комната с зеркалами. Разумеется, там проводила время Эмма, а с ней и кучка младших девочек-обожателей.

Я любила читать, и если Райка не вытаскивала меня куда-нибудь, то находила себе уютное кресло возле книг. Здесь пахло особой сыростью, и встречались редкие книги с картинками. Например: «Искусство Китая». Я впивалась глазами в изумрудных драконов и часами любовалась светящейся чешуей.

– Что, так нравятся драконы?

Я обернулась. Передо мной стоял Эдвард. Он был в белом костюме, котрый сиял, словно снег под солнцем. Он даже поблескивал. И черные-черные глаза. Сердце мое громко забилось. «Вспомни Райку. Посмотри на свое платье», – шептала я себе. Я забыла рассказать про главный Райкин совет: «Если тебя сильно прижмет, посмотри на свое платье – и тебе станет легче».

Я посмотрела. Ситцевое ярко-зеленое платье. Зеленка, какой царапины мажут. Мешок мешком. На два размера больше. Если в обтяжку, сразу все будет понятно. Про грудь. А тут – рюшки, банты. Я опустила взгляд вниз, на свои сандалии. Мимоходом оглядела исцарапанные ноги. Перевела взгляд на белый костюм и со злобой ответила:

– Тебе чего?

– Да ничего, – растерялся он. – Так, книги смотрю. Вижу, ты часто здесь бываешь.

– Что-то я тебя здесь не видела ,– как можно ехидней ответила я и отвернулась, уткнувшись в книгу. «Иди, иди куда шел. Уходи», – орало мое сердце.

– А я люблю играть в настольный теннис. Но со мной никто не встает в пару. – Он помолчал. – А ты играешь в теннис?

– Играю, – осторожно ответила я.

– Может, попробуем? – предложил Эдвард.

Так он заманил меня в ловушку.

Мы играли. Вначале я часто сбивалась, потому что напряженно ожидала появления Райки. Потом вспомнила, что она в изоляторе. У нее созрел чирей над глазом, был благополучно вскрыт врачом, и она сейчас отсутствовала.

И тогда я вздохнула с облегчением. Когда начала выигрывать, так развеселилась, что смеялась, шутила, несла всякую чепуху. Потом прибежали ребята, пришлось уступить стол. Я видела, что Эдвард не прочь погулять со мной, но решительно распрощалась. Он галантно поблагодарил меня за игру. Выразил желание продолжить. Это он уже прокричал мне вслед. А я почти бежала к изолятору, где лежала забытая мною Райка...

К моему удивлению, она показалась мне слабой и беспомощной. На меня смотрел обиженный ребенок, нуждающийся в ласке и внимании. И это была Райка – жесткая, резкая, настоящая хулиганка.

Я присела на угол кровати.

– Тебе было страшно? – спросила я.

– Мне? Страшно? – начала она, но потом жалобно затараторила: – Скальпель такой большой, он как резанул, и потекло прямо в глаза, я дернулась, а он, представляешь, хотел меня привязать и привязал. И руки у него были такие сильные, я даже укусить не успела. Мне завтрак не принесли. Обо мне забыли. А что ты делала?

О господи? Что я делала? Да я лучше сдохну, но ты никогда не узнаешь, Рая, что я делала. Не вспомнила о тебе ни разу. Я постаралась загладить свою вину. Покормила Раю, как она хотела, с ложечки. Хоть кисель остыл, но вафли я натаскала из столовой – на пять человек хватило бы. Она ела с жадностью и скрывала это от меня как могла.

Рая поправилась и не смогла простить мне, что я стала свидетельницей ее слабости. Откровенно высмеивала мое единственное зеленое платье. Особенно злобно кривлялась, когда мимо проходил Эдвард. В нее словно бес вселялся. Она начинала скакать, как обезьяна, хлопая себя по бедрам, а меня – по груди, громко крича: «Ах, у нас здесь ничего не растет?!»

На выходные приехала моя мама. Она привезла мне две пачки кукурузных палочек, которые я очень любила. Я только приготовилась угостить девчонок по палате, как Райка ловко выхватила у меня обе пачки и все палочки раздала по койкам. Мне вернула всего три штучки желтых, ароматных, таких редких вкусностей (их нелегко было достать).

– Вот так надо учиться быть щедрой! – звонко рассмеялась она, глядя на меня жесткими, прищуренными, даже злыми глазами.

– Если ты не заберешь меня домой, то я все равно сбегу, – твердо сказала я маме. К моему удивлению, она сразу согласилась. Я вернулась в палату забрать вещи.

Приехал автобус. Мне не хотелось ни с кем прощаться. Хотя адреса девчонок взяла. Райки нигде не было видно. Я увидела Эдварда. Он сидел на лавочке с родителями и ел помидоры. Что-то изменилось. Я ненавидела этот санаторий, красные помидоры, белые лилии, розовые платья, кружевные зонтики. Даже маму. Мне хотелось видеть ее более нарядной, модной и веселой. Я впервые стеснялась ее.

Приехав домой, вздохнула с облегчением. Все кончилось. Я забуду. Эти дни прошли как сон, не оставив следа…

Прошло всего три дня. Три дня! И на меня нежданно-негаданно обрушилось то, чего я так старательно избегала. Здесь, в полной безопасности, я ощутила такую тоску по Эдварду, что потеряла власть над собой. Металась по комнате и не переставая рыдала.

Я лелеяла надежду, что это скоро пройдет. Просто я ничем не занята. Вот скоро наступит учебный год и все пройдет. «Белый костюмчик из дорогой ткани приглянулся? В Америке пожить захотелось?» – так я старалась вытравить эту любовь. Больше всего помогали помидоры. Как он их ел: аж за ушами трещало. Треска этого я, конечно, не слышала, но воображала его для спасения. Помогало, но ненадолго. Минут на пять.

Потом передо мной возникали его глаза – огромные, черные, без блеска. Он тоже тоскует по мне – всецело, безудержно. Я мечтала о поцелуях, страстных объяснениях. Он приедет, найдет меня и все объяснит. Я в это верила. Мое внезапное исчезновение могло вызвать у него нервную горячку, о которой пишут в романах. Возможно, его увезли лечиться за границу. Разлука только усиливает его желание увидеть меня. Если бы он знал адрес…

Дни шли за днями, начался учебный год, а никаких вестей от Эдварда не поступало. Моя любовь совсем не уменьшалась, скорее, наоборот. Костер словно перебросился на лес, и тот заполыхал. Моя душа, и даже мое тело уже было не в силах выдерживать этого гула, этого пламени, этого жуткого жара. Никто не сочувствовал моей беде, никто о ней не знал.

Райкиного адреса у меня не было. Пришлось написать тем девчонкам, чьи адреса у меня были, и попросить срочно выслать Райкин. Причину я не объясняла.

Адрес мне выслали. Я написала ей кратко: «Погибаю, приезжай».

Райка приехала быстро. Она была напугана. Увидев ее, я так разревелась, что ей пришлось окатить меня ледяной водой из кастрюли. Она, видимо, собиралась наорать на меня или даже отлупить, но мой несчастный вид ее полностью обескуражил. Она сидела рядом со мной на диване и терпеливо выслушивала одни и те же бессвязные слова, из которых понятно было все: «Эдвард, навеки, все кончено».

– Так, – наконец решительно сказала она,– хватить истерить. Я поняла. Вопрос жизни и смерти. Надо его найти и притащить к тебе. Это нелегко. Легче найти его адрес и все ему написать.

– Адрес! Ему написать! Что я ему напишу?– вновь заголосила я.– Если он столько времени не объявлялся, не нашел меня, то что я ему напишу?

– Да, да, я так тебя понимаю, – задумчиво сдвинув брови, машинально ответила Райка. Она взглянула на меня и почему-то покраснела. Мотнула челкой, словно отгоняя от себя привидение. Я видела, что мысли ее уже были далеко, в голове вырабатывался какой-то план.

Мне нечего было терять. И глядя на Райку, я впервые очнулась от своего горя. Я не верила в Эдварда. Я верила в Райку. Она это видела. И она меня не подвела.

Мама работала в две смены, в школе были каникулы, Райка жила у нас. Она тихо скользила по комнате, кормила меня. Глядя в ее глаза, наполненные ужасом и восхищением, я впускала в себя (или распускала в себе) что-то темное и дикое, совсем не напоминающее любовь. Мне хотелось бить в барабаны, визжать, высоко, до потолка, подпрыгивать. Рядом была живая душа, которая была – одно внимание, одно сочувствие. Иногда мне чудилось что-то театральное в движениях моих рук.

Я красиво и очень ярко страдала. С появлением подруги мне нравилась и моя боль, и эта «потрясающая», как говорила Райка, любовь.

Кончилось все внезапно…

Настал день, когда Райка торжественно внесла в мою комнату конверт с письмом. Она действительно «внесла» его… Так вносят короны из драгоценных камней, хрустальные туфельки на подносе. Я взяла его, не веря своим глазам. Распечатала письмо. Оно было от Эдварда. Я без сил села на диван. Страшно было читать. Но Райка торопила меня. Она сияла. Свет шел от ее волос, глаз, рук, которые только что передали мне письмо. Она справилась с невероятно сложной задачей и ожидала вознаграждения. Вознаграждением должно было стать мое счастье. Оно непременно будет выражено столь же сильно, как и горе, свидетелем которого она была на протяжении многих дней.

Она заставила меня читать вслух. Я не возражала. Молча кивала головой, как кукла. В голове была странная пустота. Первые слова я прошептала. Потом читала незнакомым хриплым голосом. Пальцы дрожали. Все казалось мне сном: и бумага, и строчки на ней. Почему-то хотелось вернуть все, что было до этого дня: мое страдание, ожидание, надежду. А этот день утопить в море, как вражеский корабль… Зачем ты это сделала, Рая?

«Здравствуй, Тамара!

Я очень обрадовался, узнав, что ты хочешь со мной переписываться. Я еще никогда не писал девочкам.

Опишу свой обычный день.

Сегодня сбежал с урока физкультуры. Терпеть не могу физрука. Он противный и толстый. Придирается ко мне. За малейшую провинность заставляет бегать несколько кругов по залу.

Чтобы мне одному не попало, уговорил еще троих ребят. Прилагаю рисунок, как мы бежали».

Дальше простым карандашом было нарисованы палочки с кружочками на конце. Я долго смотрела на них, пока не догадалась, что это человечки. Они то шли по дорожке, которая изображалась извилистой линией, то вдоль забора, который был – сплошные черточки.

«Это было страшно весело, – читала я после минуты молчания. – Мы так хохотали! Когда перелезли через забор, упали в траву и снова хохотали от души. Я решил, что завтра устрою что-нибудь подобное и обязательно тебе опишу. Ты тоже пиши, как развлекаешься в школе. Буду ждать с нетерпением. Эдвард».

Все. Я пошарила у себя на коленях – больше листов не было. Только конверт. Адрес действительно мой. Еще раз пробежала письмо глазами. Да, это действительно было письмо. Бумага шуршала. Растеряно держала листы в руках, не зная, что делать дальше. Сидела неподвижно, чувствуя доверчивое тепло Райкиного плеча. От нее шла такая радость, которую я ощущала физически, всей своей кожей. Она, наверное, перевернула весь город, чтобы сделать меня счастливой. Да, так оно и было. Она что-то радостно верещала про Эмму, которая очень помогла. Найти ее было несложно. Но прийти к ним в особняк, постучаться в дверь…

– Я стояла перед ней и молчала, – говорила без устали Райка. – Эмма пригласила меня в комнату. Там были такие бархатные шторы, ковры, ты не представляешь. И глядя на все это богатство, я вдруг разревелась, словно это была ты, а не я. И все получилось как в сказке. Вошел Эдвард и спросил, что случилось..

Рая умолкла. Я боялась взглянуть на нее. Она сразу все поймет…

Я встала и подошла к окну, уткнулась носом в стекло. За окном, вокруг меня, внутри меня – казалось, сам воздух бледнел и гас. Мне было чего-то невыразимо жаль, что вот-вот, сейчас, на моих глазах канет в небытие.

Рая, если бы можно объяснить эту путаницу в сознании, как я, к примеру, распускаю и распутываю свои косы. Но я не могу сделать этого… Даже сейчас, когда эта история отодвинута от меня большим, если не сказать немыслимым числом лет, у меня каким-то образом срываются все замыслы выражаться яснее.

Я так и не ответила Эдварду. От него пришло еще четыре письма. Ни одно из них я не распечатала. Но и не выбросила. Сложила в картонную коробку, спрятала под кроватью. Пройдет время. Главное, не торопить его.

Вот оно и прошло.

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных