Пт, 22 Октября, 2021
Липецк: +10° $ 71.78 83.33
Пт, 22 Октября, 2021
Липецк: +10° $ 71.78 83.33
Пт, 22 Октября, 2021
18+

Виктор Кузьмин. Тропинка к Пушкину

30.06.2021 05:20:48
Виктор Кузьмин. Тропинка к Пушкину

Я горжусь тем, что родился и вырос в двадцати верстах от Коренёвщино – прародины Пушкина. Село в своё время было родовым имением его бабушки – Марии Алексеевны. Дочь тамбовского воеводы, она получила неплохое домашнее образование. Будучи человеком незаурядным, провинциальная барышня быстро усвоила манеры великосветской дамы, научилась бегло говорить по-французски. Такой ее впервые увидел флотский офицер Осип Абрамович Ганнибал, сын знаменитого сподвижника Петра I, генерал-аншефа Абрама Петровича – легендарного арапа императора. А познакомил их случай. Осип Абрамович был командирован высшим воинским начальством в наши края на Липские железоделательные заводы – ему было поручено наладить здесь выпуск партии корабельных пушек. На одном из раутов липецкой знати кавторанг влюбился в Марию Алексеевну с первого взгляда. Со свадьбой тянуть не стали – тут же обвенчались в ныне утраченной Вознесенской церкви, что стояла на пригорке в самом центре уездного Липецка. Было это в 1773 году.

По приезде в столицу молодожёны поселились в расположенном под Петербургом имении мужа Коб-рино. Вскоре у них родилась дочь Надежда. Однако новоипеченный муж уделял семье мало внимания, большую часть времени проводил в увеселениях и загулах. За четыре года совместной жизни догулялся до того, что наделал кучу долгов, и только усилиями Марии Алексеевны Коренёвщино было спасено от залога под уплату счетов заимодавцев. Став после смерти отца владельцем известного нам Михайловского, Осип Абрамович, бывая в нём наездами, познакомился с помещицей из соседнего Новоржева Устиньей Ермолаевной Толстой и, представив поддельные документы о смерти жены, обвенчался со своей новой возлюбленной. С этого времени в семье Ганнибалов и начался длительный бракоразводный процесс, стоивший Марии Алексеевне много нервов, душевных страданий, хождений по разным высокопоставленным лицам и инстанциям. Но умная, обладающая крепкой хозяйственной жилкой бабушка будущего поэта не пала духом, не отчаялась – она настойчиво добивалась раздела имущества и средств в свою пользу. В результате Кобрино было взято под опеку на содержание малолетней дочери и Мария Алексеевна наконец-то получила долгожданный развод.

Отпрыска прославленного сподвижника Петра в 1784 году за двоежёнство осудили на семь лет поселения в монастыре, где он в каждодневных молитвах должен был искупить свой тяжкий грех. Однако стараниями влиятельного брата Ивана Абрамовича, генерала-аншефа, командующего Черноморским флотом, героя Наваринской битвы, основателя Херсона, ссылка в монастырь была заменена службой на кораблях. После отбытия срока Осип Абрамович вернулся в Михайловское, где и скончался в 1806 году. Наследницей усадьбы стала его единственная дочь Надежда.

После развода жизнь Марии Алексеевны, войдя в мирную колею, пошла своим чередом. Зимой они с дочерью жили в Петербурге, а начиная с 1777 года на все лето уезжали в Кореневщино. Эта пора производила на девочку неизгладимое впечатление: в отличие от хмурой природы севера, здесь было много сочной зелени, солнца и тепла. Со временем маленькая Надя превратилась «в прекрасную креолку», в 1796 году вышла замуж за своего дальнего родственника Сергея Львовича Пушкина, и молодожёны уехали в Москву. Через год у Надежды Осиповны родилась дочь Ольга, и, продав Кобрино, новоиспечённая бабушка устремилась в первопрестольную. Здесь берёт внаём дом, но в нём почти не бывает – большую часть времени проводит в семействе Пушкиных. Когда родился Александр, Марии Алексеевне исполнилось 54 года. Хлопот у семьи прибавилось. И все домашние дела легли на плечи бабушки. Вездесущая Мария Алексеевна решала хозяйственные вопросы, держала в руках нянь, слуг и дворовых.

Надежда Осиповна уделяла сыну мало внимания, и маленький Саша, обделённый материнской лаской, в свободное от занятий время обретался в бабушкиных покоях. Вот тут-то он впервые и приобщился к живому великорусскому языку. Мария Алексеевна была удивительной рассказчицей народных сказок. Внук часами мог внимать завораживающим речам о преданиях старины глубокой. В 1806 году Мария Алексеевна приобретает в Подмосковье сельцо Захарово. И с той поры дети Пушкиных проводят в бабушкиной усадьбе всё лето. Здесь под её присмотром они занимались с гувернёрами и учителями. В то время, как в доме родителей все говорили по-французски, в имении звучала только русская речь. Это ещё больше сблизило будущего поэта с бабушкой. Он любил колоритный московский говор. Когда внук поступил в лицей, Мария Алексеевна писала ему письма: её изящный слог приводил, по выражению В.В. Вересаева, в совершеннейший восторг однокашника и друга поэта Антона Дельвига. Скончалась Мария Алексеевна в 1818 году.

Говоря о М.А. Ганнибал, мы не можем не сказать о другой близкой сердцу Пушкина женщине, няне Арине Родионовне Яковлевой, которую он называл «подруга дней моих суровых». В одном из его писем мы находим такие слова: «Вечером слушаю сказки моей няни и вознаграждаю тем недостаток своего проклятого воспитания. Она единственная моя подруга, и с нею мне не скучно». Когда читаешь эти строки, невольно думаешь: не от няниных ли сказок произошли гениальные, полные неожиданностей и всякого рода приключений стихотворные истории о царе Салтане, мертвой царевне и золотом петушке? Арина Родионовна – адресат нескольких стихотворений поэта. А откуда, собственно, взялась эта добрая женщина, ставшая волею судеб охранительницей покоя беспокойного, жизнелюбивого Пушкина? Няня была крепостной бабушки поэта Марии Алексеевны, была моложе своей благодетельницы почти на десять лет. Обе скончались в одинаковом возрасте, полгода не дожив до своего 75-летия. В год рождения Пушкина Арина Родионовна получила от Марии Алексеевны вольную. Приставленная в ту пору к детям Надежды Осиповны, будто чувствуя своё предназначение в будущем, она не ушла на вольные хлеба – осталась в доме Пушкиных. И действительно стала ангелом-хранителем поэта, особенно в дни его ссылки. Без няни невозможно представить себе Пушкина в Михайловском. Пил ли он поутру чай, принимал ли у себя дорогих друзей Пущина, Дельвига, Языкова, собирался ли в гости к тригорским барышням или возвращался с конной прогулки – Арина Родионовна всегда была рядом. Недаром Пущин и Дельвиг часто вспоминали о ней в своих письмах к поэту, а Языков посвятил ей стихи.

В наше мелколитературное время некоторые критики заявляют о том, что няня не имела заметного влияния на поэта, а на значимую высоту её якобы подняла советская пропаганда, желающая таким образом доказать народность творчества Пушкина. При этом добавляют: Арина Родионовна ничем особенным не выделялась среди других крепостных Михайловского, разве только что любила прикладываться к рюмочке. Не будем ни комментировать, ни оспаривать эти высказывания, представим право посрамить горе-пушкинистов самой Арине Родионовне. Вот строки из письма к поэту, отправленного ею незадолго до своей кончины в 1827 году: «Приезжай, мой ангел, к нам в Михайловское, всех лошадей на дороге выставлю… Я вас буду ожидать и молить Бога, чтоб он дал нам свидеться… Прощайте, мой батюшка, Александр Сергеевич. За ваше здоровье я просвиру вынула и молебен отслужила... Я, слава Богу, здорова, цалую ваши ручки и остаюсь вас многолюбящая няня ваша Арина Родивоновна». Факт говорит сам за себя: простая подданная владельца имения не могла выставлять на дорогу всех лошадей. Пользуясь особым доверием и любовью барина, она, кроме общеизвестных качеств, имела право распоряжаться хозяйством и была своего рода душеприказчицей Пушкина. Нам же остаётся подытожить всё сказанное выше: у истоков дарования поэта стояли замечательные женщины – бабушка Мария Алексеевна Ганнибал (в девичестве Пушкина) и няня Арина Родионовна Яковлева.

А зарождалось это самое дарование на нашей малой родине – в селе Коренёвщино. Отсюда началась и моя тропинка к Пушкину. Я не помню, когда точно состоялась моя первая встреча с поэтом. Знаю только, что было это в тревожные военные годы. Отец и два брата воевали на фронте. Мать и сестры жили ожиданием писем с передовой. Их тревога невольно передавалась и нам, малышне, однако, как и все дети, мы днями бегали по дому, играли в войну, прятки и другие шумные игры. А долгими зимними вечерами младшая из сестер усаживала нас, меньших братьев, вокруг коптилки (так называлась керосиновая лампа без стекла, бывшая тогда в большом дефиците), брала в руки пребольшущий том полного собрания сочинений Пушкина, и целых два часа мы пребывали то в царстве злого и коварного Черномора, то становились заинтересованными участниками битвы Руслана с Головой, повторяя вслед за героем: «Слыхал я истину бывало / Хоть лоб широк, да мозгу мало», то уходили вместе с раненым Дубровским в отряды заграничных повстанцев. Впрочем, и «Руслан и Людмила», и «Дубровский» были потом. Как ни странно, но первые впечатления от Пушкина у меня начинались с «Зимней дороги»: «Сквозь волнистые туманы / Пробирается луна, / На печальные поляны / Льет печально свет она». Во мне, пятилетнем ребенке, эти стихи будили какие-то странные, тревожные чувства. Я не совсем понимал, о чем идет речь, но в душу закрадывались смутные ощущения неизъяснимой тоски и печали. И совсем по-другому воспринималось: «Я помню чудное мгновенье»... Появлялось ощущение не стихов, а какой-то чарующей музыки, и звучала она не со страниц толстой книги, а откуда-то сверху, проливаясь в детское сознание потоком добра и света. «Лукоморье» открылось мне, когда наши семейные чтения подошли к «Руслану и Людмиле». Кот, ходивший по цепи кругом и рассказывающий сказки, казался мне живым, реально существующим персонажем, а автор всего лишь пересказчиком того, о чем поведал ему четырехлапый мудрец под сенью зеленого дуба.

Всерьез я «заболел» Пушкиным с тех пор, как научился читать. К седьмому классу я перечитал многие стихи Пушкина. Думаю, что им увлекалось большинство моих сверстников. Не случайно мы писали на дневниках: «Пока свободою горим, / Пока сердца для чести живы, / Мой друг, отчизне посвятим/ Души прекрасные порывы!» Учителя, всегда ругавшие нас за посторонние записи в дневнике, в этом случае делали вид, что не замечают наших небрежений по части строгих правил. Надо полагать, им приятен был патриотический настрой учеников. А Пушкин не отпускал, удивляя искрометностью эпиграмм, необычайностью замысла простых, казалось, сюжетов. Каждое новое стихотворение будило во мне целый мир чувств. Особым откровением стало для меня «19 октября 1825 года». Этому в немалой степени способствовала соседка по дому Шура Ломакина. Она была на три года старше меня, и, сталкиваясь с ней по 3-4 раза на дню, я не обращал на нее ни малейшего внимания. До тех пор, пока в нашей школе не организовали литературный вечер, посвященный очередной годовщине со дня рождения поэта. В программе были сценки из его произведений и, конечно же, стихи. Для меня все было интересно. Но когда на сцену вышла Шура и, представив автора и произведение своим негромким, но проникновенным голосом, начала: «Роняет лес багряный свой убор...», я замер – настолько выразительно звучали неизвестные мне доселе строки. «Когда меня постиг судьбины гнев, / Для всех чужой, как сирота бездомный, / Под бурею главой поник я томной / И ждал тебя, вещун пермесских дев»... При этих словах я живо представил себе занесенную снегом глушь далекой псковской деревни и одиноко сидящего за столом Пушкина. Наверное, ему, привыкшему к светской жизни, было невыносимо тоскливо в этих забытых Богом и образованными людьми местах. А чарующий голос ведет сюжетную линию все дальше и дальше, и я узнаю, что вещун пермесских дев – это Дельвиг, посетивший вслед за Пущиным опального Пушкина. И мне начинает казаться: как бы ни был грустен в эту лицейскую годовщину поэт, его душу греет верная дружба бывших однокашников. Иначе откуда взяться такому шедевру: «Куда бы нас ни бросила судьбина / И счастие куда б ни повело, / Все те же мы: нам целый мир чужбина; Оте- чество нам Царское Село». Мне эти строки показались настоящим гимном дружбе, этому большому и искреннему чувству. Картины повествования меняются одна за другой, и снова нотки одиночества бередят душу, волнуют сердце: «Я пью один, и на брегах Невы / Меня друзья сегодня именуют... / Но многие ль и там из вас пируют? / Еще кого недосчитались вы? / Он не пришел, кудрявый наш певец... / Под миртами Италии прекрасной / Он тихо спит...».

Но ощущение прекрасного быстро кончается. Через три минуты Шура под гром аплодисментов покидает сцену. Что было дальше, я не помню. В моей голове лихорадочно бьются мысли: кто тот рано ушедший из жизни «кудрявый певец» и чей счастливый путь на корабль начался с лицейского порога? Что Пущин и Дельвиг – друзья поэта, я знал. Но мне ни о чем не говорила фамилия Горчаков, имя Вильгельм. Кто они и почему были так близки сердцу Пушкина? И, конечно же, меня сильно волновали заключительные строки: «Кому ж из нас под старость день лицея / Торжествовать придется одному?» Кто был последним? Как провел он лицейскую годовщину? Вспоминал ли при этом Пушкина и других лицеистов? Эти вопросы не давали мне покоя. На следующий день, едва дождавшись окончания занятий, ринулся в библиотеку. Ответы на свои вопросы я искал целую неделю. За это время в классном журнале против моей фамилии появились тройки, но тут уж было не до оценок. Я изучил массу книг о поэте и его современниках. Любопытство мое окупилось сторицей. Именно тогда я узнал, что кудрявый певец – Николай Александрович Корсаков. Красивый и одаренный, он писал стихи, редактировал лицейские журналы, сочинял музыку. Окончил курс с серебряной медалью, работал в русской миссии в Италии, где и скончался в двадцатилетнем возрасте от чахотки. Моряк, ушедший из лицея на корабль, – Фёдор Фёдорович Матюшкин. Один из самых близких друзей Пушкина. Это к нему обращены полные любви строки: «Ты простирал из-за моря нам руку, Ты нас одних в младой душе носил / И повторял: «На долгую разлуку Нас тайный рок, быть может, осудил!» Матюшкин был любим всеми. Поступив на службу, он плавал в морях Северного Ледовитого океана, а в 1825 году совершил кругосветное путешествие. О смерти Пушкина Фёдор Фёдорович узнал в Севастополе. И тут же написал полное щемящей тоски письмо лицеисту М.Л. Яковлеву, с которым незадолго до этого был в гостях у поэта: «Пушкин убит! Яковлев! Как ты это допустил? У какого подлеца поднялась на него рука? Яковлев! Яковлев! Как мог ты это допустить?»

Нашел я адресата и запавшего в душу четверостишия «Опомнимся – но поздно! и уныло / Глядим назад, следов не видя там. / Скажи, Вильгельм, не то ль и с нами было, Мой брат родной по музе, по судьбам?». Этим братом по музе, по судьбам был для Пушкина Вильгельм Карлович Кюхельбекер. Обидчивый и вспыльчивый, он, вместе с тем, был верным и надежным другом. Писал стихи. За участие в восстании декабристов сидел в крепости, был сослан в Сибирь, где и умер в 1846 году. Несмотря на запреты III Отделения и лично Бекендорфа, Пушкин посылал своему другу с оказией книги, вел переписку.

Как выяснилось, последним лицейскую годовщину праздновал Александр Михайлович Горчаков. Блистательный ученик лицея в 1856 году стал министром иностранных дел, а затем и канцлером Российской империи. По воспоминаниям современников, Горчаков всегда был верен лицейскому братству. Переживший Пушкина на 46 лет, он сохранил дружескую привязанность к поэту, сказавшему о нем: «Ты, Горчаков, счастливец с первых дней, / Хвала тебе – фортуны блеск холодный / Не изменил души твоей свободной: / Все тот же ты для чести и друзей».

За неделю, проведенную в те дни в библиотеке, я узнал о Пушкине и его современниках больше, чем за все предшествующие годы. И с благодарностью вспоминаю Шуру Ломакину. После того памятного вечера я стал относиться к ней с почтением и любовью. Она и впрямь была симпатичной девушкой, хорошо училась и после окончания школы поступила в один из московских вузов. Когда Шура приезжала на каникулы, короткие встречи и разговоры с ней всегда доставляли мне удовольствие. К моему великому сожалению, я не знаю дальнейшей судьбы той, с чьей легкой руки, а точнее, удивительного голоса, «19 октября» стало одним из самых любимых моих стихотворений.

Разумеется, мне очень нравилась любовная лирика поэта. Я уже тогда знал наизусть «Простишь ли мне ревнивые мечты», «Ночь», «Я вас любил, любовь еще быть может…», «Сожженное письмо», «Я помню чудное мгновенье», «На холмах Грузии лежит ночная мгла…» и многие другие. Однако самое любимое мое произведение из этого ряда – «Признание». «Я вас люб-лю, – хоть я бешусь, / Хоть это труд и стыд напрасный, / И в этой глупости несчастной / У ваших ног я признаюсь!» Эти стихи посвящены, как известно, падчерице хозяйки Тригорского П.А. Осиповой – Александре Ивановне. Некоторые и сегодня считают «Признание» чем-то вроде шутливого обращения к одной из многочисленных тригорских барышень, которые поочередно были объектом внимания любвеобильного Пушкина. Мне же всегда казалось, что к Александре Ивановне Осиповой поэт питал самые серьезные чувства. В стихах четко улавливается и ревность, и затаенная грусть: «Сказать ли вам мое несчастье, / Мою ревнивую печаль…» Известно, что повод к минорному настроению был: с поэтом соперничал сводный брат Александры, разбитной студент Дерптского университета Алексей Вульф. Однако в дни михайловской ссылки Пушкин, пожалуй, ни с кем не был так счастлив, как с Сашенькой. Любила ли его серьезно Александра Ивановна – неизвестно. Когда годы спустя я с головой окунулся в письма Пушкина, в одном из них – к А.И. Осиповой, ставшей к тому времени Беклешовой – к своей радости, прочел такие строки: «Мой ангел, как мне жаль, что я Вас уже не застал, и как обрадовала меня Евпраксия Николаевна, сказав, что Вы опять собираетесь приехать в наши края! Приезжайте, ради Бога; хоть к 23-му. У меня для Вас три короба признаний, объяснений и всякой всячины. Можно на досуге и влюбиться…». Это письмо из Тригорского в Псков написано 11-18 сентября 1835 года, почти десять лет спустя после «Признания».

При этом следует сказать, что без ума влюбленный в свое время в Анну Петровну Керн, Пушкин не всегда отзывался о ней уважительно. По отношению к Александре Ивановне он подобного не позволял. Да и как можно без любви написать такое: «Быть может, за грехи мои, / Мой ангел, я любви не стою! / Но притворитесь! Этот взгляд / Все может выразить так чудно! / Ах, обмануть меня не трудно!.. / Я сам обманываться рад!» Не меньший интерес представляли для меня и стихи с некой чертовщинкой: «Бесы», «Утопленник», «Гусар». Каждый из них – маленькая поэма о событиях, случившихся с вмешательством нечистой силы. Читаешь, и перед тобой проходят такие яркие картинки быта, что невольно начинаешь верить: такое бывает или, по крайней мере, может быть. Сила пушкинского гения делает нас как бы соучастниками причудливой игры темных сил: «Бесконечны, безобразны, / В мутной месяца игре / Закружились бесы разны, / Будто листья в ноябре… / Сколько их! куда их гонят? / Что так жалобно поют? / Домового ли хоронят, / Ведьму ль замуж выдают?» Это в «Бесах». А вот строчки из «Утопленника», каждый год в один и тот же день прибывающего в гости к мужику, плохо обошедшемуся с ним в свое время: «Все в нем страшно онемело, / Опустились руки вниз, / И в распухнувшее тело / Раки черные впились». В «Гусаре» старый вояка рассказывает своему молодому сослуживцу о том, как, находясь с полком на отдыхе в Киеве, попал на постой к «чернобривой красотке», оказавшейся ведьмой. Бравый гусар не испугался последовать за своей возлюбленной на шабаш и там, действуя по-гусарски, заставил «басурманку» доставить его домой на «боевом коне» и в полном порядке. Конец притчи весьма оригинальный: «И стал крутить он длинный ус, / Прибавя: «Молвить без обиды, / Ты, хлопец, может быть, не трус, / Да глуп, а мы видали виды». Когда я прочел «Гусара» своим друзьям-одноклассникам, то это «а мы видали виды» на долгие годы стало для нас расхожей фразой.

Потом был «Евгений Онегин». Это совершенно дивное, очаровательное произведение. Зная его почти наизусть, я и сейчас в минуты грусти беру в руки скромно изданный томик, и все мои минорные настроения как рукой снимает. Читая «Онегина», общаешься не только с его персонажами, но и прежде всего с самим Пушкиным. Что ни строфа, то афоризм или меткое, мудрое изречение. А письма Татьяны Онегину и Онегина Татьяне? Сколько в них нежности, внутреннего обаяния, духовности, наконец! Уроки физики и черчения в восьмом классе нам давал Иван Иванович Васильев. Учитель от Бога, преподававший до революции в гимназии, он приехал в нашу школу из Лебедяни. Было ему шестьдесят, но нам, зеленым юнцам, он казался глубоким стариком. Иван Иванович отличался большим тактом, даже к нам, восьмиклассникам, обращался на «вы». Но покорил он нас тем, что на уроках черчения в редкие свободные минуты рассказывал о Пушкине. Говорил он так, что даже далекие от поэзии смотрели на него, разинув рты. Эти рассказы продолжались и на переменах. Особенно неравнодушен был он к «Евгению Онегину». Как-то учитель спросил моего соседа по парте Виктора Жданова, читал ли он роман в стихах? Тот испуганно встал и честно признался: нет! «Вы счастливы, молодой человек, – сказал Иван Иванович. – Вам еще предстоит испытать это удовольствие!»

«Онегина» мы начали проходить в девятом классе. Тогда-то многие из нас и испытали удовольствие, о котором говорил старый учитель. В старших классах произошло и мое свидание с Пушкиным-прозаиком и драматургом. Я залпом прочитал «Капитанскую дочку», «Повести Белкина», «Бориса Годунова», «Маленькие трагедии». Прошло без малого двести лет со времени создания этих шедевров, а описанные в них нравы царят и сегодня. К нашим временам мы еще вернемся. А пока мне 16 лет. Я страстно увлечен поэтом и одержим желанием увидеть в Москве всемирно известный памятник Пушкину. В нем увековечен, как мне казалось, именно тот Пушкин, к которому я прикипел сердцем и стихи которого так волнуют мою юную душу. К этому времени о памятнике и его авторе Александре Опекушине я знал почти все. Не хватало одного – личных впечатлений. Но о поездке в Москву не могло быть и речи: более чем скромные средства нашей большой семьи не могли мне, школьнику, позволить такой роскоши. И все-таки мне несказанно повезло – вмешался Его Величество Случай. Жившая на Севере старшая сестра решила приехать с двумя маленькими детьми в отпуск и в своем письме просила встретить ее на Ярославском вокзале. Я так просил маму отправить в Москву в качестве встречальщика меня, что семейный совет уступил моей просьбе. Деньгами снабдили только на дорогу, и то в один конец. «А как же Пушкинская площадь?» – думал я. Выручил сосед, пригласив перед самым отъездом за небольшую плату помочь ему покрыть соломой сарай. С символическими 12 рублями карманных денег я и отправился в столицу. В поезде практически не спал – все-таки ехал не куда-нибудь, а на встречу с самим Пушкиным! В Москву прибыл ранним утром. Робко отбиваясь от таксистов, прошел к метро. Через полчаса я был на заветной площади. Не отрывая глаз от бронзового поэта, подошел к стоявшему рядом цветочному киоску, купил за 9 рублей три розы (для меня поэт был живым, реальным существом) и с глубочайшим сознанием исполненного долга положил их к подножию памятника. Не помню, сколько раз я обошел вокруг Пушкина, неизменно останавливаясь на стороне с надписью: «И долго буду тем любезен я народу, / Что чувства добрые я лирой пробуждал», пока случайно не обратил взгляд на круглые часы, висевшие на здании газеты «Известия». На них было без четверти восемь. К прибытию поезда Воркута – Москва я, конечно, опоздал. Примчался, когда сестра с багажом и племянниками уже стояла на привокзальной площади, тревожно оглядываясь по сторонам: уж не случилось что со мной? Собраться в дорогу нам было делом пяти минут, и через полчаса в кассах Павелецкого вокзала мы уже брали билеты до Лебедяни, чтобы оттуда направиться в родное Трубетчино. Было это в начале июня 1955 года.

С тех памятных дней прошло более 60 лет, а я как сегодня помню свою первую встречу с воплощенным в бронзу Пушкиным. С тех пор, бывая в Москве, я всегда приходил на свидание с великим поэтом. И еще об одной встрече. После окончания школы я пришел на работу в районную типографию учеником печатника. Первое, что я сделал в свою первую получку, – купил подарок матери и только что вышедший первый том академического издания сочинений Пушкина стоимостью в 10 рублей. Мне казалось, что книге этой нет цены – я мог разглядывать ее часами. Сегодня в моей библио- теке почти две сотни книг Пушкина и о Пушкине, но самые дорогие – те 10 томов, купленные мною много лет назад на заработанные своими руками деньги.

Одно время я серьезно болел и почти ежегодно лечился в санатории, в песках Каракумов. И как бы ни было тяжело перебираться по пути в Туркмению из одного аэропорта в другой – всегда находил время заехать на свидание с Пушкиным. Об одном из них хочу рассказать особо. Авиарейс Липецк – Москва задерживался, и лишь к 23 часам, когда стало совсем темно, самолет взял курс на столицу. Из Быково, чтобы по пути в центральный аэропорт успеть заехать на Пушкинскую площадь, взял такси. Когда приехал к Пушкину – был первый час ночи. Около памятника стояла обнявшаяся парочка и чуть поодаль – двое мужчин. Остановившись рядом, услышал, как один из них – седеющий, с орденскими планками, опираясь на трость – рассказывал своему собеседнику об издании в Элисте красочно иллюстрированного полного собрания сочинений Пушкина. Я невольно обернулся к говорившему и увидел узкий разрез глаз: по всей видимости, это был «друг степей калмык». Мне это показалось настолько символичным, что я долго не мог справиться с нахлынувшим волнением. Положив к подножию цветы и еще раз взглянув на беседовавшего с приятелем калмыка, отправился в Домодедово.

Объявили посадку на Ашхабад. Рядом со мной в самолете оказалась молоденькая симпатичная туркменка. В салоне был полумрак, и лишь моя соседка возилась с потолочным глазком, направляя его на развернутую в руках книгу. Скосив глаза, заметил: девушка читает Пушкина. Через несколько секунд увидел, что луч света остановился на строках: «Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, / И назовет меня всяк сущий в ней язык». Я оторопел: что это, простая случайность? И лишь минуту спустя, когда пришел в себя, подумал: а что тут, собственно, необычного – Пушкина читают все народы великой страны.

Сегодня скорее можно сказать «читали». За последние тридцать лет выросло целое поколение людей, подавляющее большинство которых знает о великом поэте только то, что он писал стихи. Да и откуда им знать больше, если в школе на изучение творчества Пушкина отводятся считанные часы? Подтверждением тому – одна из моих последних встреч с Пушкиным. Над знаменитой площадью висели низкие тучи, проливаясь время от времени мелким дождем. Поразило отсутствие на пьедестале привычных цветов. Положив к подножию розы, оглянулся и услышал гулкие удары вдруг заболевшего сердца: на оживленном когда-то месте, кроме меня, не было не души. А совсем рядом кипела жизнь. Вокруг, несмотря на непогоду, сновало множество людей, и, судя по лицам, никому из них не было никакого дела до одиноко стоящего на площади Пушкина. Как могло случиться, что люди забывают дорогу к своей национальной гордости, «солнцу русской поэзии»? Почему не зараставшая полтора столетия народная тропа покрывается сегодня сорной травой забвения?

Уходящие минуты отсчитывают полчаса, час, а я все медлю покидать дорогое мне место. Уходит жизнь. Уйдем и мы, люди старшего поколения, страстно влюбленные в поэзию Пушкина. И я с болью в душе думаю, что станет с моими внуками и правнуками, если они будут знать о творениях великого поэта только понаслышке? Разум и сердце восстают против подобной перспективы. Такого не может, не должно быть! Я твердо верю, что снова подобный мне юнец будет испытывать восторг от общения с «Онегиным». И слово «Отчизна» снова наполнится глубоким пушкинским смыслом. И снова народ России станет великой нацией. И ее непреходящим символом будет вечно живой, любимый миллионами людей Пушкин.

И несколько строк после написанного. С каждым разом поездки в Москву даются мне все труднее и труднее. И тут уже ничего не поделаешь – годы берут свое. Но я не теряю присутствия духа. У меня есть альтернатива бессмертному творению Опекушина – скромный обелиск малоизвестного автора в Коренёвщине. Бывая здесь, я ничуть не меньше, чем в столице, чувствую свою особую сопричастность с поэзией великого классика. И видится мне: венчающий обелиск ангел озаряет эту неизбывную любовь ясным немеркнущим светом. В такие минуты острее чувствуется глубокий смысл проникающих в душу слов: «Судьба глядит, мы вянем; дни бегут. / Невидимо склоняясь и хладея, / Мы близимся к началу своему…» Кто скажет, сколько нам отпущено молчащей, но всевидящей судьбой этих самых быстро бегущих дней? Не потому ли за последнее время все чаще и чаще возникает желание, как говорил великий Гете, «душой обратиться к истокам».

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных