Вт, 30 Ноября, 2021
Липецк: -2° $ 72.60 82.26

Владимир Пронский. Вот такая судьба...

22.10.2021 08:39:58
Владимир Пронский. Вот такая судьба...

Рассказы

ВЕТЕР ОКОЛЬНЫХ ДОРОГ

Александру Шурыгину почти сорок, но он по-юношески строен, всегда аккуратно подстрижен, всякая одежда ему к лицу – не мужчина, а загляденье. До последнего времени казалось, что жизнь у него ладится, но неожиданно впечатление испортилось. И причиной этому стала Ксения – его первая любовь, когда-то забытая, но вдруг появившаяся будто ниоткуда, а против нее он не боец.

Как-то на исходе лета увидел ее в магазине и обомлел, едва признав из-за непривычной полноты и узелка на затылке. Пригляделся и увидел приметную родинку на шее за левым ухом, а главное – голос ни капли не изменился, а ее бархатный голос Александр узнал бы из тысячи иных. Она болтала с продавщицей, а он застыл за ее спиной, смотрел на родинку, на пушистый, словно пуховый, завиток рядом с ней, и, чувствуя, как перехватывает дыхание, боялся глубоко вздохнуть, словно мог спугнуть волшебное видение. Мысли моментально унесли в юность, встречи с Ксенией вспомнились так четко и ясно, словно он и не расставался с ней никогда.

Когда она расплатилась за покупки и пошла к выходу, Александр радостно окликнул:

– Ксюш…

Она не сразу, но оглянулась. На какое-то время замерла, словно ослышалась, и, улыбнувшись, кивнула, приглашая за собой. А он даже забыл, зачем заглянул в магазин. Выскочил следом.

– Вот кому не пропасть-то! – удивилась она на улице и прислонилась к его плечу, по старой привычке заливисто хихикнула. – Ты откуда взялся-то, герой?

– Всю жизнь здесь живу, не как некоторые…

– А я вернулась к маме. Болеет она, а отец умер в прошлом году. Пришлось бросить работу, мужа. А детей у меня нет, Сашенька, – ты когда-то постарался, чтобы их не было.

Шурыгин сперва промолчал, а потом вздохнул:

– Чего теперь ворошить старое. Пустое дело.

– Да я и не ворошу, а как вспомню, как душу выматывал из тогдашней девчонки, то до сего времени ночью вскакиваю, слезами заливаясь… Молчишь. А тогда говоруном был отменным. Каждый день приставал: «Без тебя жить не могу!», «Все для тебя сделаю!». Таким заботливым оказался, что даже к врачу потом водил, не постеснялся, денег не пожалел.

– Ты тоже не терялась, как ретивый сержант постоянно давала вводную: то «Проводи», то «Поцелуй», то «Чтобы завтра без цветов не являлся!».

Александр сразу вспомнил ту зиму, когда демобилизовался, начал работать водителем и влюбился в подросшую Ксению, жившую на соседней улице. Вернее, она сама влюбила его в себя, постоянно мелькая перед глазами. До его призыва в армию неприметной была, с косичками бегала, но, однажды увидев на танцах, едва узнал: невеста невестой! На один танец пригласил, на другой – и все, прикипел. Думал, это навсегда, на всю жизнь, но у нее были другие планы. Побывала она у врача после их встреч, кое-как сдала в школе экзамены и поехала поступать в институт. И не вернулась. А он и не переживал особо, не зная, что уехала она с обидой в душе. Даже радовался, что все обошлось без огласки и лишней нервотрепки.

Вскоре познакомился с сероглазой Полиной из городского соцотдела, в тот же год женился. Жил сперва у нее, а когда родился сын Павлик, родители помогли купить двухкомнатную квартиру. Правда, пришлось немного занять, но Александр в ту пору рулил на междугороднем автобусе и неплохо зарабатывал. Но потом их автобаза развалилась, и Шурыгин, окончив курсы охранников, начал мотаться в Москву: две недели отбарабанит, а две недели потом дома с сынишкой. Встретит его из школы, проследит, чтобы тот сделал уроки, а после, если располагала погода, уходил с ним на Сосну – рыбу удить. Уловы почти всегда незавидные, зато с сыном настоящее общение. Поднимутся они от реки, оглянутся, окинут взором заречные дали, а Шурыгин скажет:

– Вот она, Павлуш, наша Родина! Разве можно ее не любить?

Сын всегда отмалчивался в такие минуты, но как-то сказал:

– И мамку тоже любить надо!

– Об этом и разговора нет, – согласился Александр, хотел напомнить, что и об отце забывать нельзя, но промолчал, опасаясь уж слишком навязывать свое мнение.

Всякий раз они, радостные, возвращались, занимались чем-нибудь по дому, и Полина в такие дни была спокойна за сына.

Когда муж уезжал на вахту, за Павликом следили его бабушки. Правда, они не всегда успевали за внуком, взрослевшим с каждым годом и проявлявшим все большую самостоятельность. Сын мог улизнуть от надоедливой опеки и полдня бродить по городу: то на карусель отправится и там подерется с мальчишками, то в тире все карманные деньги потратит, то к матери на работу заявится. А как-то в Москву к отцу махнул. Но не доехал – в тот же день с поезда сняли. Но все это теперь в прошлом. Сын повзрослел, правда, но по-прежнему ластился как детсадовец: «папка» да «папка».

Все эти годы Шурыгин ничего не знал о Ксении, хотя чего проще: сходи к ее родителям, поговори, глядишь, какая-то появится ясность. Но не хотел ворошить старое. Хотя кое-что узнал в прошлом году от ее одноклассницы. Оказывается, уехав после школы, Ксения вместо института устроилась в Москве на электрозавод, поселившись в общежитии, работала в обмоточном цехе, но эта работа показалась по-настоящему тягомотной. Узнав, что заводские подруги вербуются на Камчатку, примкнула к ним и потом на плавбазе разделывала рыбу, ставшую сниться в кошмарах.

Более ее подруга ничего не рассказала, хотя знала, что Ксения при очередном возвращении из плавания закрутила роман с местным парнем, вскоре расписалась с ним, и каторга на плавбазе осталась только в воспоминаниях. Они, понятное дело, хотели ребенка, но ничего не получалось. Ксения для вида ходила по врачам, хотя догадывалась о причине своего несчастья, нехорошо вспоминала Шурыгина и укоряла себя, тогдашнюю дурочку. Долго мечтала об искусственной беременности. Когда же поделилась заботами с мужем, то он наотрез отказался показываться медикам, да еще укорил: «Тебе надо – ты иди, а меня не позорь на весь город!». Ксения понимала мужа, но и обиду не могла терпеть: предложила развестись, и он легко согласился. Так и закончилась ее камчатская эпопея. И вот уже полгода прошло, как она вернулась на малую родину. Устроилась диспетчером в автоколонну.

Шурыгин после разговора с подругой Ксении жил размеренно и спокойно, зная, что ничего изменить не может. Но вот, совсем не ожидая, встретил ее саму, и вновь полыхнула весенней свежей молнией прежняя любовь, и вернулись нерастраченные чувства, и он, забыв обо всем на свете, провел с Ксенией на съемной квартире несколько ночей. Вскоре бросил работу в Москве, вернулся за руль, устроившись в такси, и Ксения обеспечивала выгодными заказами. Но главное, из дома ушел, никому ничего толком не объяснив, не поговорив; однажды по-тихому заехал и набрал сумку вещей. Лишь жене потом доложил по телефону коротко и грубо:

– Можешь не ждать…

– Я-то ладно… А как же сын? – охнув, спросила она.

Он промолчал, не найдя нужных слов, потому что и сам не знал их, лишь надеясь на предстоящий разговор с Павлом. Он поймет, должен понять. Взрослый ведь совсем, недавно паспорт получил.

Пока собирался поговорить, месяц проскочил как во сне, а он и не заметил этого из-за привалившего счастья, повторявшегося изо дня в день и ставшего продолжением начальных давних дней. Он все-все вспомнил, как у них начиналось: как впервые пригласил Ксюшу на танец, как впервые поцеловал, как утешал и вытирал слезы после вспышки трепетной близости, когда никто из них не понял, как она произошла. Но ведь произошла и потом повторялась неоднократно. Шурыгин в те дни потерял голову. Он и теперь, пережив все заново, продолжал находиться в необъяснимо волшебном состоянии. Даже забыл на какое-то время о сыне и вспомнил о нем, когда позвонила жена и будто обожгла, сказав, что он ушел из дома и второй день не появляется.

– В полицию-то хотя бы заявила? – резко спросил Шурыгин, сразу вернувшись с небес на землю.

– Заявила, да что толку… Это все из-за тебя, из-за твоей крали…

– Он и прежде сбегал, с поездов снимали.

– Когда это было-то? А если и сбегал, то с тобой хотел быть, а ты этого так и не понял. Променял сына неизвестно на кого!

– Хватит мораль читать. Найдется. Не мог он далеко уйти. Где-нибудь на вокзале болтается.

Разговаривал Шурыгин при Ксении, и она сразу поняла, о ком речь, но все-таки спросила:

– С сыном что-то случилось?

– Из дома ушел.

– Ничего особенного… Набегается и вернется. На Камчатке, бывало, молодежь месяцами на реках живет, когда рыба на нерест идет. И ничего – родители не переживают особо. Это же так романтично! – А у самой рот до ушей, будто вспомнила что-то неописуемо приятное.

Уж лучше бы Ксения промолчала, а то после ее пустых слов да ухмылочки в Александре все перевернулось; он догадался, что она радуется его несчастью.

– Одно дело, когда с разрешения, а другое дело, когда… – Он не договорил, не стал уточнять, имея в виду свою вину перед сыном.

Ксения хмыкнула, а он вдруг посмотрел на нее невидящим взглядом, вспомнил все отношения – и сделалось необъяснимо погано на душе от ее привычки беспричинно хихикать. И ладно бы если по-настоящему рассмеялась: открыто и радостно, если случай подобает, а то хихикнет и затаится. Разреши ей, она и сейчас бы заверещала. И представив это, он вдруг понял, как ненавидит ее – обрюзгшую, липкую от пота. Никогда не думал, что перемена в отношениях может произойти в одно мгновение, но у него это произошло. И сразу посмотрел на нее с плохо скрываемым презрением, впервые пожалел, что вновь связался.

Ксения это поняла, но промолчала, не стала обострять разговора, догадываясь, из-за чего ушел из дома сын Александра. Но когда Шурыгин, вздохнув, отвернулся, она впервые почувствовала злорадство, вспомнив себя и его, из-за которого теперь не может иметь детей. Она даже согласилась бы на такого взбалмошного ребенка, как у него. У нее бы он не убегал, она бы и на секунду не оставляла его одного. А то ведь он привык бегать из-за одиночества. У какого ребенка хватит выдержки ждать отца две недели, если мать, как рассказывал Шурыгин, выражая недовольство, днями пропадала на работе, а после спешила в народный театр? А у их театра только название громкое, а так сплошная самодеятельность, но жене его об этом не скажи, а кто осмеливался – навсегда враг. Александр даже и о бабушках рассказал. Они еще те у его сына: суетливые, назойливые – либо закормят, либо заучат, а настоящей пользы от них почти никакой, если норовят все делать по-своему, будто соревнуясь друг перед дружкой, особенно теща, работавшая прежде бухгалтером, а теперь билетером в кинотеатре, поэтому днем почти всегда свободная.

После известия о пропаже сына Шурыгин не стал долго пререкаться с Ксенией, сразу же поговорил со знакомым полицейским, с которым когда-то учился в школе, объяснил ситуацию, и майор успокоил:

– Не переживай, Санек! Парень твой нормальный, никогда ни в чем не замечен, приводов не имеет. Оголодает – сам вернется.

– В том и дело, что ни в чем не был замечен. На таких олухов все и сваливают. Попадет в историю, потом попробуй исправь.

– Все пучком будет. Заявление от твоей приняли, завтра в розыск его объявим, но ты и сам по городу поищи, все равно ведь мотаешься из конца в конец. В автоколонне объявление повесь, извести водил о пропавшем сыне, приметы сообщи, фотографию размножь. Обязательно где-нибудь отыщется. Уж поверь мне.

Шурыгин только вздохнул.

Из-за одолевшей паники он сутки мотался по городу, изучил все подозрительные места вокруг вокзала, переговорил с бродягами, оставил им номер своего мобильного, дал денег, чтобы позвонили, сообщили о белобрысом парнишке в цветастой куртке. Несколько раз говорил с Полиной, но и у той никаких новостей – лишь слезы. Шурыгин всегда считал, что она не особенно любит Павлика, но теперь понял, что это не так, если любой разговор заканчивала укором: «Ну что ты за отец такой, если сына найти не можешь!». Даже как-то заехал к ней, чтобы обсудить дальнейшие поиски. В прихожую зашел и не узнал Полину. Она и прежде не отличалась упитанностью, а теперь совсем превратилась в тень, лишь глаза зареванные округлились и смотрят до невозможности укорительно.

– Ну и зачем явился? – спросила, не глядя в глаза.

– О сыне поговорить… Я вот о чем подумал: может, его девчонка в курсе. Ведь знаешь, какие они в этом возрасте скрытные. Видел его несколько раз с одной из нашего подъезда – с короткой стрижкой такая, чернявенькая, на пятом этаже, кажется, живет. Сходила бы к ней, может, что-то знает о Павлике.

– Об этом мог бы и по телефону попросить. Да и при чем она, если Паша меня заподозрил в измене… Видишь, сумка стоит? Двоюродный брат с женой на днях из Украины приехали работу искать… Несколько дней у нас помотались, а теперь в Воронеж отправились. Если ничего и там не найдут – в Москву поедут.

– Брат-то причем?

– Притом… Паша увидел его в коридоре и подумал, что я чужого мужчину привела тебе назло – вот и сбежал. Да еще обозвал, как последнюю… – Она не договорила, закрыла лицо руками, зарыдала.

– Что же не разъяснила-то?

– Он и слушать не захотел. Рюкзак с учебниками бросил – и сразу за порог. Сказать ничего не успела.

– Да, закавыка… Ладно, успокойся – у нас теперь общая забота! – Он попытался обнять жену, утешить, но она оттолкнула:

– Не прикасайся гадкими руками… Когда зимние вещи заберешь?

– Заберу-заберу – не переживай... – сразу осекся он, хотел сказать, что до последнего времени был верен ей, но понял, что сейчас бессмысленно говорить об этом. Развернулся, торопливо шагнул к двери, ничего более не сказав от досады.

Перепалка с женой настроения не улучшила, но дала понять, что и Полина переживает о сыне всерьез. Оказывается, еще что-то шевелится материнское в ее театральной душе. Шурыгин всегда думал, что у жены на первом месте самодеятельность и свихнувшиеся тетки с их косматым престарелым режиссером, мнящим себя, как он говорил, небожителем. Иногда собирались у них на квартире – расфуфыренные, в невообразимых одеждах – и тогда они с сыном брали удочки и шли на Сосну или отправлялись гонять мяч на спортивную площадку.

После разговора с женой Шурыгину стало не до Ксении. Даже более того: она сделалась окончательно неприятной, особенно после того, когда у нее появились сигареты. Он отмалчивался как мог, скрывал чувства, но как их утаишь, если они без слов понятны. А на работе и вовсе с ней о личном ни гугу. Она же из вредности стала давать заказы самые мелкие и невыгодные, а он как будто не замечал ничего: молча зайдет в диспетчерскую, возьмет путевку, заказы, если есть, – и прощай до конца смены. На всю эту мелочность Александр не обращал внимания. В эти дни одна терзала забота: где отыскать сына? Уж весь город, казалось, прочесал, чуть ли не во всех подъездах побывал – никакого толку. С одноклассниками его разговаривал, с директором школы. К кому еще обратиться – не знал. Ведь всю страну не охватишь. Оставалось ждать и надеяться. Но хорошо ждать, когда знаешь, что встреча состоится, а вот как быть, если сплошная неизвестность. Волком выть?

Прошло несколько тягомотных дней, и Шурыгин вдруг испуганно понял, что привык к поискам и ожиданию, отупел от него. Оно стало привычным состоянием и почти не волновало, словно история с сыном должна разрешиться сама собой или с чьей-то посторонней помощью. А вот каким конкретно образом – это оставалось загадкой. Поэтому пустил розыски на самотек, хотя продолжал по инерции присматриваться к прохожим, расспрашивать водителей автобусов. Всем показывал фотографию сына, но все впустую.

Вскоре похолодало, иногда шел снег, и где мог скрываться в такую погоду Павел. Где? Из полиции тоже никаких новостей. Позвонил приятелю, но тот как о нестоящем:

– Потерпи, потерпи. Людей годами ищут.

– Вот спасибо, дорогой друг, вот обрадовал! – не сдержав досады, подначил Шурыгин. Он и прежде-то относился к приятелю-полицейскому, у которого главным в жизни было желание получить очередную звездочку на погоны, насмешливо, а теперь и вовсе потерял к нему уважение.

А тут еще собственная мать, узнав от Полины об исчезновении внука и о том, что Александр ушел от нее, закатила истерику, попросила немедленно приехать, сославшись на боли в сердце, а когда он, все бросив, примчался, устроила показательную взбучку.

– И где же ты, милок, гнездышко новое свил? Кто же она, что сына вынудил скитаться из-за нее? – подступила она к Шурыгину, забыв о болячках.

– Мам, не бросал я его и никогда не брошу, потому что люблю всех сильней на свете. Все случайно приключилось.

– Такие дела случайными не бывают. В общем, так: пока дело далеко не зашло, возвращайся к Полине, вместе сына ищите.

– Был, не нужен ей стал… Брезгует.

– Простит, если к нам жить переберешься, пусть и не сразу. А ту змею-разлучницу, какая пригрела тебя, забудь, пока не поздно! Чтобы нога к ней не ступала!

– Что, достукался? – устало укорил вышедший из спальни на разговор отец, совсем поседевший за последнее время, сердито посмотрел из-под густых бровей.

– Что вы всем скопом навалились… Ладно, подумаю… – Это все, что мог сказать родителям Шурыгин. Хотел забыть разговор с ними и не обижаться на стариков, но их нагоняй все равно не прошел впустую.

Отношения с Ксенией вскоре окончательно разладились, и теперь он только ждал момента, чтобы рассчитаться из автоколонны и вернуться в охранники. Уж лучше так, чем неволить себя. В какой-то вечер сказал ей об этом, даже попросил прощения, что взбаламутил, но она совсем не удивилась, лишь зябко повела широкими покатыми плечами:

– Ты как был скотиной, так ею и остался. Уходи – держать не буду! – и завернулась от него в одеяло.

«Вот дожил до чего, – подумал он, – обе гонят и видеть не хотят!».

Перебрался он на следующий день, хотя чего перебираться-то – сумку собрал и был таков. Правда, сказал на прощание, пытаясь сгладить расставание:

– Нам надо одним пожить. Вот тебе деньги за квартиру – расплатишься с хозяйкой. В случае чего – звони, я буду у родителей.

– И не подумаю, больно нужно.

От ее вредных слов Шурыгину сделалось легко на душе. Значит, не надо объясняться, что-то придумывать, врать. Ушел – и ушел. Как говорится, скатертью дорога.

Вроде бы легче сделалось, но мысли о сыне не покидали ни на минуту. Он ставил себя на его место, пытаясь воссоздать цепочку его возможных действий и поступков. Мыслями голову забивал, но разве можно все проследить и предугадать, пусть и за сына. Ведь наверняка у него все по-другому, если он и думает не так, как сам думал в его годы. У них на уме был футбол и хоккей, а то, бывало, драки устраивали: улица на улицу, милиция разгоняла. А разве нынешних чем-то заинтересуешь? Вахлаками растут, слова поперек никому не могут сказать. И хорошо, что у него хватало времени заниматься Павликом, учить уму-разуму. За полмесяца они успевали многое: в футбол играли, за грибами ездили, опять же – на реку ходили. Зато другую половину месяца сын проводил под надзором бабушек. Придет из школы – рюкзак под стол, перекусит и за компьютер. Напомнят ему об уроках, а у него один ответ: «Не задавали!» – «Как же так?» – возмутятся они, а если сильно пристанут, то он приврет: «Теперь уроки через компьютер удаленно делают. Совсем отстали от прогресса!».

Они, конечно, жаловались матери, когда она приходила с работы или из театра. Та надоедливо ругала, призывала к совести, а потом усаживала за письменный стол, а он носом в тетрадку начинал клевать, засыпая. Поэтому у Полины и бабушек вся надежда была на него, Шурыгина, – всегда строгого, рассудительного и авторитетного: как сказал, так и сделал.

Но как ни слыл Александр примерным, все-таки недавняя встреча с Ксенией, уход от жены всю его примерную жизнь поломали и все в нем перевернули. Когда же пропал сын, ходил небритый, взъерошенный, к себе наплевательски равнодушный. Если прежде, когда в жизни все ладилось, шагал легко, открыто, словно по проспекту, то теперь, поддаваясь студеному ветру надвигавшейся зимы, будто пугливо вихлял окольной дорогой, постоянно спотыкался, не зная, как свернуть с нее. И это продолжалось до того дня, когда у родителей привел себя в порядок.

В эти же дни договорился с начальником автоколонны, что доработает календарный месяц, хотя надо было бы сразу рассчитаться, чтобы не мелькать перед Ксенией и поскорее забыть ее. Окончательно и навсегда. И Полину забыть, потому что дважды в одну воду не войдешь. Теперь у него осталась только одна забота: сын! Вот кого он любил по-настоящему, и ради него готов на все. Эта внутренняя установка вывела его из недавней меланхолии, когда опускались руки от неопределенности, отсутствия хоть каких-то вестей о Павле.

Мотаясь по городу, Шурыгин постоянно отслеживал прохожих на тротуарах, на автобусных остановках, в иных людных местах, пытаясь не пропустить разноцветную куртку сына. Дважды обманывался. В одном случае оказался молоденький пацанчик, а в другом – кособокая старушка. «Тебе-то зачем молодой рядиться? – подумал он, чуть не поперхнувшись. – Модница выискалась, едрит твою в корень!». Но даже и эти случайные встречи не отбили охоту к поиску, и он превратился в механически озиравшегося робота.

В предпоследнюю смену перед увольнением он в поздний час возвращался в автоколонну и увидел на мосту через Сосну торопливого прохожего, в походке которого виделось много знакомого: левая рука прижата, а правая работала словно маятник. Такая походка была только у сына, только он мог так идти, словно загребая воздух. Вот только смутила непонятная одежка, казавшаяся в ночном освещении серо-грязного цвета, и высокая кепка, в каких прежде ходили старики. И все-таки Шурыгин резко затормозил, заскользив по наледи, остановил машину, хотя на мостах запрещено останавливаться, и подбежал к шарахнувшемуся от него человеку.

– Стой же, стой! – отчаянно закричал Александр, узнав сына, еле догнав его и ухватив за широченную куртку. – Пашка, это я – твой отец!

Отдышавшись, Александр прижал сына к парапету, попытался посмотреть ему в глаза, но тот лишь отворачивался и вырывался. А когда, повернувшись, выкрикнул: «Отстань, все равно домой не пойду!», Шурыгин увидел, что у сына подбит левый глаз, и от этого стало еще жальче его.

– Погоди, не ерепенься! Не хочешь домой, поедем к бабушке! Ведь мы все ночи не спим, весь город по десять раз прочесали, а ты как растворился!

– В Липе неделю был, зря старались…

– Ну и чего в том Липецке забыл? Это там под раздачу попал и куртки лишился?

– Да… Пацаны местные бортанули.

Через силу, исподлобья косясь, Павел будто цедил слова, и Шурыгин не знал, как успокоить его, заговорить нормальным языком.

– Чего не звонил-то?

– Телефон отняли… Но даже если и не отняли бы, все равно звонить не стал. Ты и мать – предатели. Оба бросили меня!

Неожиданно Павел вырвался и пустился наутек, но бежал, неуклюже прихрамывая, поэтому остановился, почувствовав, что отец догоняет.

– Стой! – истерично выкрикнул сын, не подпуская его к себе. – Если подойдешь, в реку брошусь!

Угроза прозвучала так отчаянно, что Александра обожгла мысль: «А ведь действительно бросится… Тогда все…». И он замер в нескольких шагах, стараясь не провоцировать сына опрометчивым движением, успокоить его, понимая, что в этот момент все может произойти от случайного неуклюжего слова.

– Ладно, не подойду, только выслушай меня… – обиженно попросил Шурыгин и замялся. – Ты дуешься на нас, но это правильно лишь наполовину. О матери ты зря плохо подумал… К ней брат с женой приезжал из Украины – работу они искали, не нашли и дальше поехали. Вместо того чтобы поговорить и что-то выяснить, ты фыркнул, сделал по-своему… Ладно, у тебя на меня обида, но мать с бабушками и дедом при чем? Или ты только о себе думаешь? Если считаешь, что такой безгрешный и умный, то продолжай скитаться, мне более нечего тебе сказать! – выкрикнул Александр срывающимся голосом.

Чувствуя, как от обиды глаза застилают слезы, а более от своего неумения повлиять на сына, хоть как-то уговорить, он резко повернулся и пошел к машине на ватных ногах, понимая, что проиграл, что зря старался, и не знал, что теперь делать. Хотел вернуться, еще раз поговорить с сыном, убедить его, но почти у капота услышал сзади топот, оглянулся – а это Павел совсем рядом… Подбежал, ткнулся в грудь, вздохнул и посмотрел в глаза, жалобно попросил:

– Прости, пап! Я все понял! – и совсем по-детски заревел.

От его признания и слез Шурыгин онемел, крепче прижал к себе сына и долго стоял с ним в обнимку, чувствуя, как он весь дрожит. Когда они более или менее успокоились, Шурыгин твердо сказал:

– Садись в машину, к матери отвезу! Хватит, набегался!

И сын покорно согласился, а Шурыгин все еще не верил в этот счастливый случай, когда все разрешилось столь неожиданно просто.

Пока ехали, Павел во все глаза смотрел на отца. Хотел что-то сказать и не решался. Только у самого подъезда, когда Александр спросил: «Сам дойдешь?», он попросил:

– Пойдем вместе, пап, пожалуйста!

Александр замялся:

– Не могу. Я ведь теперь у родителей живу…

– Как хочешь. – Не стал настаивать сын, укоризненно посмотрев. – Все равно спасибо, что нашел меня!

Он, оглядываясь, направился к подъезду, а Шурыгин смотрел ему вслед, все еще переживая и волнуясь. Но вот Павел у двери остановился и быстро вернулся, твердо сказал в открытое окно, как приказал:

– Пошли, тебе говорю! Я мамке все объясню. Она поймет – вот увидишь!

– Как же это… – растерялся Александр, не ожидая от сына такого напора, и засомневался в себе, но лишь на малое время; тотчас душа его распустилась, и он не посмел ослушаться, радуясь за Павла, за себя и за тех людей, кто в этот поздний час возвращался с окольных дорог.

ЦВЕТ СПЕЛЫХ КАШТАНОВ

За пять лет работы экскурсоводом Эмилия Выропаева повидала многих известных людей, постоянно приезжавших в музей, но более всего запомнилась встреча в начале лета с известным литературоведом Станиславом Бореевым. Он выделялся молодостью, имел ученую степень и занимался изучением творчества поэтов Серебряного века. Но все-таки притягивали к нему не его достижения в науке, а он сам. В меру высокий, с шелковистой шевелюрой, он, казалось, насквозь прожигал черными глазами.

Конференция, на которой Бореев выступал с докладом, была посвящена его любимой теме – творческой дружбе двух поэтов, выходцев из народа – и длилась два дня. И каждую свободную минутку из этих дней Эмилия старалась провести со Станиславом, помогая ему. По завершении конференции в администрации был прощальный банкет, на который попала и Выропаева. За столом она оказалась рядом с Бореевым. Он – крепкий, жаркий, в рубашке нараспашку, а Эмилия в цветастом летнем платьице, словно хрупкая бабочка пригрелась около него. Стесняясь соседей, сочно зарумянилась и украдкой поправляла светлую челку, из-под которой выглядывал остренький носик.

После банкета московские гости уехали, а Станислав остался, предложил Эмилии, зная, что произвел на нее впечатление, прогуляться по музею-заповеднику. Она охотно согласилась, но предупредила, что ее служебный автобус скоро отходит в город.

– Вот решил провести несколько дней на природе, – сказал Бореев, не обратив внимания на ее слова. Плохо, что здесь нет гостиницы, но я вчера нашел очень уютный гостевой домик у местной старушки.

– Да, с гостиницей проблема. Обещают построить, но когда – вопрос! – сказала Эмилия, вдруг застеснявшись, словно заговорила о чем-то неприличном.

Когда после прогулки пришло время расставания, Бореев спросил:

– А может, останетесь? В домике две комнаты, и мы не будем мешать друг другу.

Эмилии и прежде делали похожие приглашения, но она всегда после работы возвращалась в город, хотя давно могла распоряжаться личной жизнью. Но уж так повелось в их семье: то училась под строгим присмотром родителей, успешно окончив исторический факультет, то, начав работать и сделавшись самостоятельной, не могла обижать отца. И не потому, что очень любила, а из-за его переживаний. Мама умерла несколько лет назад от заболевания крови, и отец очень страдал, что для Эмилии стало неожиданностью. Ей всегда казалось, что он чрезмерно холоден к маме, совсем ее не любит, но его чувства проявились по-настоящему лишь после ее кончины. Из литературы Эмилия знала, что подобное иногда происходит с мужчинами, но чтобы так сохнуть, заработать аритмию от переживаний – это что-то значит! Поэтому все делала для того, чтобы не волновать отца.

– Нашел бы себе женщину и жил спокойно! – частенько заботливо говорила она, заранее зная, что в своем теперешнем состоянии он не согласится на это.

– Когда тебя замуж выдам – тогда подумаю.

– Я бы вышла, но нет достойных. Долго ждать придется!

Она и вправду сторонилась мужчин, относилась к ним насмешливо, давно разгадав их сущность, и посмеивалась в душе над ними. И вот теперь появился Бореев, и она растерялась, хотя и знала его с прошлого года. Но тогда они лишь обменялись телефонами, за весь год он так и не позвонил, поэтому почти забылся. Лишь жили в памяти глаза. Вспоминались именно они, и ничего нельзя было с этим поделать. Иногда, размечтавшись, она так глубоко утопала в фантазиях, так далеко они уводили, что ей уже хотелось от Станислава ребенка. Непременно мальчика: сильного, красивого, с неповторимыми глазами цвета каштанов.

Поэтому Эмилия и осталась. Хотя Станислав обещал быть разумным человеком, но его обещание напоминало игру, которую она приняла.

Они вышли на высокий берег Оки и, устроившись на лавочке, долго любовались зелеными, утопающими в вечернем тумане заокскими далями, пока не появилась мошка. Хотя ее время прошло, но она все-таки нет-нет да наплывала волнами.

– Пойдемте поужинаем! – предложил Станислав. – В ресторане, надеюсь, нет этих противных кровососов!

Вместо мошки в ресторане кружилась компания, отмечавшая день рождения, поэтому они не засиживались. Поужинав, отправились на ночевку, продолжая разговор о поэзии. Идти около километра, и она боялась встретить кого-нибудь из знакомых в столь поздний час. Обошлось. Да и невысокая, расплывшаяся от полноты хозяйка, внимательно оглядевшая Эмилию, оказалась не из местных, жила в новом доме, построенном, как сказала, детьми, а пока их нет, гостевой домик она сдавала туристам. В домике уют, тишина, пластиковые окна затянуты москитной сеткой – ни мошки, ни комаров.

Освежившись под душем, Эмилия пожелала Станиславу спокойной ночи и сразу забралась под одеяло. Она закрыла глаза, вспоминая сегодняшние встречи, экскурсии, разговоры. Сон не шел – мешала лениво угасавшая июньская заря, да и от мыслей никуда не деться. Она догадывалась, даже знала, что Станислав обязательно заглянет, и ей очень хотелось этого. Захотелось прикоснуться к его рукам, вдохнуть пряный и глубокий аромат одеколона и заглянуть в каштановые глаза.

Эмилия понимала, что думает так, как не надо думать, – ведь мало знает Станислава, но ничего не могла с собой поделать, забыв о благоразумии, которое у нее в этот час окончательно затмилось.

Время шло, в комнате совсем стемнело, и лишь окно выделялось серым равнодушным квадратом. Сквозь сетку освежающе веяло прохладой, притекал слабый запах отцветающей сирени, доносился неутомимый стрекот сверчков, иногда заглушаемый проезжавшей вдалеке машиной. Эмилия прислушивалась, чтобы не пропустить шагов в коридоре, но все-таки вздрогнула, когда дверь чуть-чуть приоткрылась, и Станислав, как показалось, очень громко спросил:

– Не спишь?!

Спросил запросто, еще после ужина они договорились называть друг друга Стасом и Милей, но все равно такое обращение показалось грубым и нахальным.

– Засыпаю, – сонным голосом притворно отозвалась она и зашевелилась под одеялом.

– Я на минутку… – негромко сказал Станислав и закрыл дверь.

Более они не произнесли ни слова до того момента, когда разгоряченные, раскинулись поверх одеяла, остывая. Эмилия прижалась к Станиславу, испытывая необыкновенное блаженство и желая продолжать его бесконечно. Вот только не видела его глаз. Ну и пусть, зато вполне представляла их, ей даже казалось, когда он поворачивался к окну, что в них искрами отражаются падающие с неба звезды.

– Так пить хочется! – неожиданно признался Станислав.

Закрыв шторы, он включил свет, вышел, хлопнул в коридоре дверцей холодильника и вернулся с запотевшей бутылкой минералки. Эмилия завернулась в одеяло, а Станислав сидел рядом в набедренной повязке из полотенца и понемногу пил воду. Таинственно улыбался, оглядывая на свету ее незагорелые плечи, маленькую родинку пониже ключицы. Напившись и щелкнув включателем, они вновь аккуратно улеглись, навсегда пропитываясь нескончаемыми чувствами.

Утром Эмилия неожиданно узнала, что Станислав уезжает, расстроилась, конечно. Очень не хотелось, чтобы он пропадал, поэтому упрекнула, спросив, словно кокетка:

– Ты ведь собирался пожить! Или я чем-то не понравилась?

– Все хорошо… Мне ведь тоже надо на работу.

– Значит, более не нужна! Так?

– С чего это вдруг решила? Недельки через две-три жди. Мне очень хорошо с тобой.

– Правда приедешь?

– И не сомневайся!

– Буду ждать… Ну, я побежала, а то на работу опаздываю! – и чмокнула в щеку.

Она знала, что он не приедет. И не приехал. И звонил редко. Какое-то время Эмилия тоскливо вспоминала каштановые глаза, но потом стало не до них, когда поняла, что ей надо к врачу.

– Поздравляю, деточка! Вы – беременна! – дежурно улыбнулась пожилая докторша, закутанная в марлевую повязку и забронированная очками, когда в середине июля Выропаева побывала в консультации.

– Ой! – только и произнесла Эмилия.

– Что «ой»? Не ожидали?!

– И что теперь будет?

– Это мне нужно у вас спросить: на учет записываемся или отправляемся на прерывание?

Эмилию не волновало – женится Станислав или нет. Поэтому сразу решила, что оставит ребенка, но все-таки спросила:

– Можно подумать?

– Подумайте, но я не советовала бы затягивать с решением.

Отцу, хотя очень хотелось поделиться новостью, она ничего не сказала о своем положении: не мужское это дело вникать в женские проблемы, да и не поймет, хотя его мнение интересно бы узнать. Да и вообще все интересно, если и после врача не верила, что в ней кто-то живет. «Наверное, с каштановыми глазами родится!» – все-таки думала она, усмехаясь.

Через неделю она встала на учет в консультации и продолжала ездить в музей, равнодушно отсчитывая день за днем. Иногда в будни, если не было экскурсий, уходила на пустынный берег Оки, присаживалась на ту самую лавочку, на которой сидела со Станиславом, всматривалась в заречные дали, но ничего в них не видела замечательного. То ли луга за лето выцвели, то ли от грусти и одиночества она была не способна разглядеть что-то радующее взор, проникнуться вольным простором и воспарить хотя бы в мыслях.

Но однажды повеселела, увидев в администрации план юбилейных мероприятий. Событий намечалось множество, делегации – сплошным потоком, а самое главное – увидела знакомую фамилию: Бореев! «Ага, соскучился голубок! – ехидничала Выропаева. – Интересно будет на тебя поглядеть, когда узнаешь новость!».

Поэтому не удержалась, сама позвонила и спросила:

– Ну, что, дорогой Станислав Игоревич… Видела план мероприятий – ты на первых ролях! Ждать на праздник?

– Собираюсь…

– Приезжай, мне есть чем обрадовать!

– Что-то новое в экспозиции?

Он либо притворялся, либо действительно не догадывался о сюрпризе, что более походило на правду, но все равно схитрила, не стала вдаваться в подробности, а то ведь перепугается ученый муж, отменит поездку.

– Да, новый экспонат обрели – как раз по твоей теме, весьма замечательный.

– Заинтриговала. Поясни!

– Ни за что. Приедешь – сам увидишь!

Она отключила телефон и тоненько захихикала, сладко представляя, как удивит Стаса, как округлятся его крупные глаза; они у него и вправду, как каштаны: такие же коричневые, слегка матовые.

Праздничные мероприятия были назначены на конец сентября. Вроде бы ждать недолго, но для Эмилии каждый день стал пыткой из-за отвратительного самочувствия. Она знала, что и мама плохо переносила беременность, особенно в первые месяцы, но это мало утешало. А тут еще, совсем некстати, начались осложнения, Эмилию отправили в больницу, понадобились дорогие лекарства. Пришлось позвонить и все рассказать отцу. Думала, начнет укорять, но он отозвался на удивление мягко и заботливо:

– Не переживай, дочка, все хорошо будет. Диктуй названия.

Она продиктовала и вздохнула, не ожидая такой заботы.

Лечение все-таки затянулось, хотя Эмилия рассчитывала к началу торжеств выписаться. Об этом и руководство музея напоминало, мол, не ко времени разболелась Выропаева – только успеваем делегации принимать. Все это так, но как она сможет пойти против воли лечащего врача, ослушаться, если теперь самая главная задача – сохранить ребенка. А для этого надо более думать не о музее, не о себе со Станиславом, а о нем – их общим.

В какой-то момент она поняла, что не сможет попасть в музей на праздник, значит, и Станислава не увидит, и все-таки начала уговаривать врача, чтобы выписал, но тот ни в какую.

– Если еще одно слово услышу – простынями к кровати привяжу! – как отрубил он. Роста невысокого, с виду неказистый, а голос, как из бочки. – И пусть потом на мою седую голову свалятся все несчастья.

Ну что же: он делает по-своему, и она поступит так же. В субботу она вызвала к больнице такси и через полчаса была в заповедном селе, но к музею не пошла, а осталась на парковке. Сперва было пустынно, а потом и легковушки, и автобусы стали прибывать вереницей; автобусы она высматривала с московскими номерами. И когда неожиданно натолкнулась на июньских знакомых, выбиравшихся из микроавтобуса, то встрепенулась, но, не увидев Станислава, спросила у суетливой женщины в синем плаще, видимо, руководителя:

– Скажите, а Бореев приехал?

– Вы разве не знаете? Станислав погиб неделю назад! – казенно и торопливо доложила она. – Жена и сынишка остались…

От таких слов у Эмилии почти остановилось сердце. Она пошатнулась, а женщина ухватила ее за рукав куртки, едва удержала.

– Успокойтесь… Теперь уж слезами не поможешь.

– Как это произошло?..

– Станислав добирался с семьей на дачу, шли через переезд. Сынишка, увидев чью-то собачонку, вырвался и побежал за ней, а проходящая электричка летела на полной скорости. Станислав успел оттолкнуть сына с рельсов, а сам… – Женщина развела руками, поспешила за делегацией, и Эмилия ни о чем более не успела спросить.

Так и застыла около микроавтобуса, не зная, что делать, куда идти, с кем поделиться бедой. В таком состоянии она не могла возвращаться в больницу, в чужие холодные стены. Позвонила домой и сказала, что вскоре приедет, зная, что только рядом с папой будет легче, только ему она сможет рассказать о своем горе, хотя всегда считала его сухим и черствым. Но теперь он казался ей самым внимательным и любимым человеком, ей захотелось уткнуться ему в плечо и долго-долго реветь. Потом, наплакавшись, подробно рассказать о Станиславе: какой он умный, внимательный, смелый, какие у него бесподобные глаза цвета спелых каштанов.


Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных