Пт, 23 Октября, 2020
Липецк: +8° $ 77.96 91.30

Юрий Бакланов. И судьбы как истории планет...

10.10.2020 11:29:52

* Продолжение. Начало в № 3 2016 г., № 2, 4 2017 г., № 2 2018 г., № 1, 3 2019 г.

ОТ МОСКВЫ ДО САМЫХ ДО ОКРАИН

Редакция «Сельской жизни» встречала новичков радушно: меня посетили в гостинице «Центральная» на нынешней Тверской, Леню Калашникова из Киргизии – в «Будапеште». Представили главному редактору Александру Павловичу Харламову. Потом началось хождение по отделам, где каждый редактор подчеркивал большую ответственность работы в газете ЦК КПСС, когда каждый материал должен тщательно проверяться, все задания выполняться неукоснительно. Это правда, дисциплина была сродни армейской.

Мы, новички, были рады, что попали в газету, которую читали не только в каждой сельской семье, но и в городах. А также за рубежом, где было много подписчиков в ряде стран «народной демократии». Тираж зашкаливал за 10 миллионов экземпляров, был выше, чем у главной газеты СССР «Правды».

Через несколько дней мы с руководителем корсети Королевым вылетели в Благовещенск, где был корпункт «СЖ». Сразу скажу, что ждать, пока его освободит предыдущий коллега, переведенный в Казань, пришлось в Хабаровске целый год. На встрече с первым секретарем Амурского обкома КПСС Степаном Степановичем Авраменко нам было заявлено, что собкору создадут все условия для работы. Потом мы съездили на ужин на ближайшую погранзаставу, где обрадовались, что я – свой человек. Я здесь уже бывал во время службы, на офицерском совещании.

Владимир Павлович Королев, завершив мою «аккредитацию», засобирался во Владивосток, чтобы представить там Калашникова. Но вечером ему позвонили: надо срочно возвращаться в Москву, ему уже заказан билет до Львова, где пройдут похороны только недавно переведенного туда из Красноярска собкором Виктора Олейникова. У него жена была из западных украинцев и все просилась домой. Виктор был одним из лучших собкоров, и его перевели на Украину. Владимир Павлович завздыхал: «Я чувствовал, что там что-то может произойти. Олейников написал критический материал, после публикации он позвонил мне и сказал, что опасается за свою жизнь». Что там произошло, никто и никогда, наверное, не узнает, но Виктора нашли то ли повешенным, то ли повесившимся в лесу в нескольких километрах от загородного пансионата, где он жил, дожидаясь квартиры, чтобы перевезти семью из Красноярска. Это была первая потеря в наших рядах, потом, во времена горбачевской перестройки и ельцинского режима, их стало гораздо больше.

Первый урок был получен сразу: корреспонденту центральной газеты надо всегда быть настороже, его слово очень весомо, и иногда может ранить и тех, о ком пишешь, и тебя самого. В этом за годы работы в «СЖ» я убеждался много раз. Именно об этом, первом серьезном конфликте, который последовал за публикацией моего материала, я и хочу рассказать.

…Однажды я получил жалобу на работу Чернореченского молочного комплекса с беспривязным содержанием коров в селе Князе-Волконское Хабаровского района. Надои низкие, коров на дойку приходится загонять хворостинами, выход телят на 100 коров не более 60, хотя должно бы быть, по замыслу проектировщиков, около 90. Крайком партии поручил разобраться в ситуации ученым отдела животноводства ДальНИИСХ. Но рекомендаций по повышению продуктивности, сохранности поголовья, улучшению микроклимата от ученых практически не было.

Изучив ситуацию, я написал, что наука слабо помогает производственникам, которые осваивают новую для себя технологию содержания животных на индустриальных комплексах. И добавил слова своего старого знакомого, директора Некрасовского свинокомплекса Геннадия Пацели: «Вклад науки в освоение нашего комплекса равен нулю». Выходит большая корреспонденция, и что тут началось! Прилетают три доктора наук из Сибирского отделения ВАСХНИЛ, начинают воспитывать: «Вы принизили роль науки, хотя мы сделали очень много для развития животноводства и освоения современной технологии на свинокомплексах. Да и директор нам сказал, что ничего подобного он вам не говорил. Или пишите опровержение, или мы направим коллективное письмо Горбачеву о том, что научные работники и производственники выражают вам недоверие».

Я сразу поехал в Некрасовку. Застал Пацелю в кабинете: «Геннадий Константинович, что ты сказал этим ученым из Новосибирска?». «Пойдем в столовую, я еще не обедал. Давай выпьем. Понимаешь, они сказали: пока ты директор, мы пришлем к тебе двух аспирантов, они напишут тебе кандидатскую, у нас защитишься. Только откажись от своих слов. Ну извини. Если напишут кляузу, я свои слова подтвержу. Давай еще выпьем».

Тогда я понял, что наука и люди в ней бывают разными. И что для многих важнее не научные результаты и эффективность их деятельности, а место, которое их красит.

В тот момент все обошлось. Но очень скоро жалоба в адрес Горбачева на меня ушла. И не одна. От других доносчиков и по другому поводу.

НА ЗЕМЛЕ «ДЕРСУ»

Жить на Амуре и не написать об этой могучей реке невозможно. В заглавии этой главы я использовал название известной трилогии нанайского писателя о судьбах своего народа Григория Ходжера. Окончив институт в Ленинграде, он вернулся в Хабаровск и целиком посвятил себя литературе, написав настоящую историю самого многочисленного из малых народов на берегах Амура, без которой невозможно понять его характер, традиции и отношение к тем переменам, которые происходили на родных берегах. Ходжер планировал издать сборники литераторов малых коренных народностей Амура: ульчей, орочей, нивхов, негидальцев, эвенков (не путать с эвенами, это другой народ, живущий севернее). По его подсказке я как-то поехал в Троицкое – центр Нанайского района, чтобы посмотреть на дороги и социальные объекты. Кстати, основали его мои земляки-переселенцы из Вятской губернии в святой праздник Троицы. Как и село Вятское неподалеку в Хабаровском районе.

Остановились мы тогда на берегу Амура на месте бывшего стойбища Мухэ – там, где родился известный нанайский певец Кола Бельды. Помните его песню-хит: «Увезу тебя я в тундру, увезу к седым снегам…»? Тундры здесь нет, и деревни певца – тоже. Здесь же родился и поэт Андрей Пассар, который был снайпером во время войны. Его двоюродный брат Александр, командир разведчиков, в одиночку взял в плен 26 немцев, в том числе генерала, и стал Героем Советского Союза. Андрей написал антифашисткую книгу-обращение к тем немцам, которых брал в плен его брат, «Письмо в Европу». О еще одном Герое из этих мест, легендарном снайпере Максиме Пассаре, уничтожившим 237 солдат и офицеров противника, но погибшим в Сталинграде, мы разговаривали на улице его имени с рыбачкой из села Даерга Антониной Заксор. Она радовалась, что на их речке Анюй в селе Найхин строится рыбоводный комплекс. Кстати, он и сейчас работает, там выращивают осетров и калужат, последних – весом в 150 –170 кило.

Амур был кормильцем и поильцем нанайцев. Если русским тогда было запрещено ловить кету и другую красную рыбу во время нереста, то каждой нанайской, ульчской и т.д. семье разрешалось на зиму заготовить по 250 рыбин, поскольку это – основная пища для них. Нам неоднократно приходилось ездить в Троицкое, чтобы купить у местного населения икру или рыбу. Сначала в июле на нерест шла горбуша, позднее кета, и гораздо более редкие лососевые: чавыча, нерка, сима, кижуч. Так называемые проходные рыбы.

Каких только историй я не наслушался от рыбаков и старожилов об этом богатстве Амура и его притоков! Как-то раз в Комсомольске-на-Амуре жили мы в гостинице со старым бухгалтером из «Рыбакколхозсоюза». Он рассказывал, что когда в 1937 году после окончания техникума приехал молодым специалистом в колхоз на Нижний Амур, был поражен обилием разной рыбы. Был случай, рассказывал он, когда привез рыбакам на лососевой путине зарплату, надо было переправиться к ним на остров посреди реки, но лодки были вытащены на берег. Неглубокая протока кипела от идущей на нерест кеты до такой степени, что она не умещалась в воде, ее выдавливало на плоский берег. «И, представляете, я по этому живому мосту, по рыбьим спинам, перешел эту неглубокую протоку». Как говорится, хотите верьте, хотите нет. Но когда кета заходила в Амур у Николаевска из океана, пенились воды в устье и пировали на рыбе десятки белух. Белух тоже было море, пока цивилизация окончательно не пришла сюда, местные жители не знали, куда девать икру и рыбу.

Старые казаки на Уссури рассказывали мне, что красной икрой они откармливали свиней, никто тогда ее не покупал. Зато потом, когда я работал в Хабаровске и на Амуре, начиналась путина, для всей милиции и рыбоохраны объявлялся аврал. Браконьеры свирепствовали, с ними трудно было сладить. Тем более что на семь нерестовых речек в Комсомольском районе было всего 11 рыбинспекторов? Им по двое запрещалось патрулировать. Два выстрела из засады в тайге, и следы их терялись навсегда. Такое бывало. Поэтому обычно на патрулирование инспекторы, а вместе с ними и милиция, отправлялись минимум на двух лодках, да и то на одну речку. Если где-то была утечка информации, то на остальных без страха орудовали браконьеры, вспарывая брюхо самкам и доставая икру. Тушки кто-то закапывал, чтобы скрыть следы, кто-то бросал прямо на берегу. Наживались на этой браконьерской «ловле» оптовики, у которых были налажены каналы сбыта и переправки икры в крупные города. Затем на помощь 300 амурским инспекторам рыбоохраны стали посылать их коллег из разных регионов страны, а также милицию. В значительной степени нормализовала обстановку выдача лицензий на вылов, в том числе и русскому населению, которое чувствовало себя ущемленным, особенно те люди, которые жили бок о бок с коренными народами.

Лососевых во время нереста в Уссури и Амуре выше Хабаровска очень много ловили китайцы безо всяких квот. Во время моей службы на границе нам приходилось в Казакевичево под Хабаровском, где стояла бригада речных катеров, дежурить на них и отгонять китайские лодки, которые подплывали с сетями прямо к нашему берегу. Конечно, никакой стрельбы, просто пограничники предупреждали, что надо отойти на свою половину реки, а самых настырных таранили. Конфликты по этому поводу были постоянно, пока отношения не улучшились, и в ход вступила не таранная, а нормальная дипломатия с переговорами по поводу демаркации речной границы.

Если бы тогда предложения ТИНРО (Тихоокеанского НИИ рыбного хозяйства и океанографии) о строительстве рыбоводных заводов на нерестовых речках были приняты, красной рыбы и икры для внутреннего рынка и экспорта было бы гораздо больше. Я бывал на Тепловском рыбоводном заводе в Облученском районе ЕАО. По данным ученых, из всех мальков, выведенных здесь, в океан для нагула попадало не более одного процента. Остальные погибали на длинном пути или их поедали хищные рыбы. Но могучий инстинкт и какой-то совершенный навигатор через четыре года заставляли набравших пятикилограммовый вес рыбин проходить сотни километров, чтобы вернуться туда, где они появились на свет. Чтобы выметать икру и погибнуть. Впереди шли самцы, и если где-то речку перегораживали браконьеры, самцы, раздирая в кровь бока, делали проходы, иногда даже в каменистом грунте, но шли к своей цели и тоже умирали.

Когда ученые МГУ и ТИНРО лет 70 назад провели совместную экспедицию, то выяснилось, что Амур является самой рыбной рекой в СССР. В ней водится от 130 до 140 видов рыб, тогда как в Волге – чуть больше 70. Попадаются самые настоящие гиганты. Во время моей службы на границе на одной из наших застав выловили калугу в 500 килограммов весом, подводили трое сетей, чтобы запуталась, вытаскивали трактором. Калуга питается рыбой, мелкими рачками, креветками, ее ловят на перекатах, где она лежит и, как говорят рыбаки, «сосет струю», заглатывая добычу. Потому и ловят ее на мелководье сетями, спускаясь по течению на двух лодках. Мясо исключительно вкусное.

На Амуре пришлось познакомиться и с другими видами промысловых рыб, каких нет в среднерусских реках: касаткой, плетью, чебаком, вкуснющим сигом, нельмой, тайменем, амурским карасем и другими. А вот живучий и вредный ротан переселился и в здешние водоемы. Когда после рыбного изобилия наступил рыбный дефицит, в Хабаровском крае задумались о строительстве новых рыбоводных заводов и о зарыблении существующих водоемов. Тогда я написал в «Сельской жизни» большую статью «У воды без рыбы», в которой перечислялись все проблемы рыбоводов и говорилось, что строительство крупнейшего рыбоводного хозяйства «Биксур» ведется много лет, и конца стройке не видно. Достал эту статью из архива и вижу, что главная проблема – создание специализированной строительной организации в союзе с проектировщиками, технологами, с объединением рыбоводов, так и не решена за 30 лет. Как раз пока писал эти заметки, в одной из центральных газет вышла статья о том, что «Биксур» давно заброшен, находятся специалисты, готовые возродить его, но не могут получить разрешение. Как всегда.

«ЧЁРНЫЙ ДРАКОН»

У Амура два истока: его образует слияние рек Шилки и Аргуни. Название получил не по имени бога любви, а от маньчжурского Дамур – «большая река». По-китайски сначала назывался Хэйхэ –«черная река», а затем Хэйлунцзян – «река черного дракона». Так же называется и провинция напротив наших дальневосточных регионов. Большой приток Амура – Уссури тоже начинается со слияния двух рек: Даубихе и Улахе. Притоки с правой стороны Амура носили обычно маньчжурские и китайские названия, с левой – эвенкийские. Бурея, которая начинается в предгорьях хребта Эзоп, переводится как «большая река». Зея берет начало в предгорьях Станового хребта и означает «лезвие». Кстати, гидрологи считают, что по полноводности и глубине Зея в районе Благовещенска превосходит Амур, и по этим определяющим признакам именно он является притоком. Но так уж сложилось, что Амур стал главной водной артерией Дальнего Востока. Это настоящий «черный дракон» во время наводнений.

В годы моей работы в тех краях произошло сильнейшее за сто лет наводнение. Вспухшие за одну ночь горные речки снесли в океан у Совгавани вагончики с путейцами, некоторые и проснуться, наверное, не успели. На железной дороге в Совгавань застрял пассажирский поезд, размыло пути, снесло мост. В поезде только женщин и детей было около 200 человек, они остались без воды и еды. Лишь через несколько дней, когда небеса чуть прояснились, вертушки стали сбрасывать пассажирам питье и продовольствие, затем начали вывозить людей.

На островах на Зее потонули телята на летних пастбищах. В Мазановском районе, где в Зею впадает Селемджа, во все села продовольствие доставляла флотилия из 30 моторных лодок. Помню, когда по итогам борьбы с наводнением была издана книга, лучшим снимком было признано фото из Константиновки: ветеран сидит на крыше своего дома вместе с козой, привязанной за печную трубу.

Разлив Амура в Архаринском районе после впадения Буреи был такой мощный, что затопил все прибрежные села на расстоянии до 20 километров. В большом селе Касаткино, центре колхоза «Амур», незатопленным остался только второй этаж средней школы, где жили механизаторы и доярки. Когда я чуть позже приехал сюда, председатель Владимир Ширяев уже со смехом рассказывал о своих злоключениях. «Главное, что мы никого не потеряли, и я в тюрьму не попал. Построил я новый мост через реку Грязнушку, а тут большая вода идет. Жалко, если новый мост снесет. Я приказал положить вдоль моста бетонные блоки, а в середину загнать пять зерноуборочных комбайнов. Через сутки летим на вертолете с первым секретарем райкома: Грязнушки не видно, сплошное море, и мост под водой. Он мне говорит: а где твои комбайны? Снесло? Под суд пойдешь. Я прошу командира: давай еще пролетим, только ниже. Смотрю: на воде масляные круги, значит, комбайны внизу стоят. Вот такой высоты вода накрыла. Видишь футбольные ворота – на лодках над ними ходили. Коров перегнали на сухую высотку, с вертолета бросали им тюки с сеном. С доярками сам ездил на «бэтээре» на дойку. Возвращаемся обратно, двигатель заглох, понесло нас течением, к китайскому берегу может прибить. Приказал дояркам вылить молоко из фляг и привязать их себе к поясу вроде поплавков. Хорошо, что вдоль границы телеграфные столбы стояли. Зацепились за один и держались, пока подмога не подоспела».

ПОД ДОМАШНИМ АРЕСТОМ

В те годы корреспонденты центральных газет на местах были действительно четвертой властью, слово которой звучало громко и заставляло немедленно действовать. Но и с нас спрос был по полной. В пору, когда председателем Центральной ревизионной комиссии ЦК КПСС был. Г.Ф. Сизов, он настоял на том, чтобы мы вели письменный учет даже устных жалоб и предложений и отчитывались за то, какие меры были приняты по ним. Пришлось завести «двойную бухгалтерию»: один журнал для регистрации писем, второй – для устных жалоб. И попробуй уклонись от этой контролерской повинности, которая во многих случаях не приносила ни строчек (не выливалась в какой-нибудь газетный материал), ни денег. А если разговариваешь в присутствии обкомовско-крайкомовского водителя, то не знаешь, доносчик он или нет. Признаться, я сначала не верил, что мои разговоры прослушиваются и что о встречах в командировке сообщается в отдел пропаганды и агитации обкома-крайкома. Но затем убедился, когда наш хороший знакомый, зам. зав. отделом Амурского обкома КПСС, вернувшись с удачной зимней рыбалки, предложил выпить в его кабинете и, расслабившись, достал из сейфа красные папочки: «Вот все у меня здесь про вас записано». До сих пор благодарен ему за предупреждение.

Но я чуть опережаю события. Пока я еще не переехал в Благовещенск, получил из редакции письмо одного агронома из ЕАО, который «сигнализировал» о недостатках в работе руководителей Калининского совхоза, из-за которых он вынужден был уйти в скотники.

Я сначала, как положено, навел справки о «писателе». Оказалось, что после окончания университета он за 13 лет сменил 12 мест работы. Был главным агрономом хозяйства, заведующим отделом областной опытной станции и преподавателем. Но из-за неуживчивости характера, заносчивости его вернули обратно на то место, с которого начиналась его карьера, – на должность агронома отделения в тот же совхоз. А потом он и вовсе оказался на ферме.

Говорили мы с ним один на один долго, не менее четырех часов. Он утверждал, что в Ленинском районе занимаются приписками урожайности, скрывают засеянные сверх плана площади. Предупредил: если не напишете об этом, я и на вас пошлю жалобу. На прощание я сказал, что материал в любом случае напишу. Он появился в «СЖ» под простым заголовком «Агроном уходит в скотники».

А через месяц позвонил мне секретарь Хабаровского крайкома КПСС по сельскому хозяйству Александр Феофанович Шевченко и огорошил: ты к нам или в управление сельского хозяйства не ходи, никуда не звони, в редакцию – тоже, там знают, что идет проверка. Из города не выезжай. В общем, негласный домашний арест. Мне потом сообщили, что на меня накатали в ЦК КПСС «телегу», да не одну, а сразу несколько – дескать, я оправдываю тех, кто занимается приписками; приехала комиссия из Москвы с проверкой. Под началом инструктора ЦК КПСС обмерили посевы в двух или трех совхозах.

Дней через 10 – 12 мой «домашний арест» закончился. Вновь позвонил А. Шевченко и сказал: собирайся в Биробиджан, там комиссия будет подводить итоги проверки. Приехал. Инструктор ЦК КПСС зачитал итоги: факты в письмах, отправленных секретарю ЦК КПСС М.С. Горбачеву, не подтвердились, никаких приписок не обнаружено, наоборот, план весеннего сева во всех указанных хозяйствах не выполнен. И обратился ко мне: вы можете подать в суд за клевету на автора писем. «Автор» в буквальном смысле слова взмолился: прошу меня простить, обещаю больше не писать, буду работать там, где доверят. Секретарь обкома КПСС ЕАО Яков Григорьевич Покуца подошел, поздравил: повезло тебе, столько писем из разных областей (как оказалось, однокурсников и знакомых нашего агронома) против тебя легло на стол Горбачеву. Когда вернулся в Хабаровск, Шевченко только сказал, что Михаил Сергеевич написал на одном из писем: если факты подтвердятся, приписчиков и корреспондента отдать под суд. Зря я тогда не попросил у него копию с «автографом» будущего генсека. Для истории.

Но все равно ошибаться в людях, разбираясь с жалобами без подстраховки, без свидетелей, приходилось еще не раз.

В ТИХОМ БЛАГОВЕЩЕНСКЕ

Вскоре наша семья переехала-таки в Благовещенск, в собкоровскую квартиру. Дом в центре города назывался «дворянским гнездом» по составу жителей: одни начальники разного ранга. Коллеги из «Амурской правды», с телевидения встретили хорошо. В любое время можно было с ними посоветоваться. В отличие от шумного Хабаровска, большинство журналистов были местными.

Амурские поля поразили меня своими просторами. Осваивали их в свое время переселенцы из разных областей. Кроме забайкальских казаков, расселившихся по Амуру, земли распахивали крестьяне из Центрального Черноземья, с Украины (в Константиновском районе сразу три соседних села назывались Полтавками: Верхней, Средней и Нижней). Про ближайшие к Благовещенску районные центры тоже понятно, кто их основал: Тамбовка, Ивановка. И еще Екатеринославка. В районах, ведущих к югу, с так называемыми черноземовидными почвами, жадные до землицы мужички распахивали каждый клочок земли, не оставляя порой даже места для кюветов. Едешь полсотни километров по жаре в черной «волжанке» к комбайнерам в поле, ни одного дерева, чтобы в тенек машину поставить. Поговоришь об урожае, о соревновании, о подвозе горючки и запчастей, позовет совхозная повариха на обед, а есть не хочется, только воду пьешь. Комбайнеры говорят: за день по ведру выпиваем, никаких кондиционеров-то тогда в кабинах не было. И как только они выдерживали такую жару!

За время работы на Дальнем Востоке пришлось встречаться с тысячами людей, которые приехали сюда из разных мест огромной страны. Как-то мы писали дежурно-праздничный материал к очередной годовщине СССР. Насчитали, что только в колхозе «Заветы Ильича» в селе Валдгейм ЕАО работали люди 106 наций и народностей. Каждый год совхозы и немногочисленные колхозы пополняли переселенцы из западных областей страны.

Специальные комиссии в каждом районе задолго до приезда переселенцев проверяли подготовку к их приему новых или отремонтированных жилых домов, наличие надворных построек для живности и хранения угля. Переселенцам выплачивались подъемные, выделялись коровы или телки, свиньи и, конечно, приусадебные участки. За корову они платили только треть стоимости в рассрочку, на несколько лет освобождались от сельхозналога, платы за квартиру. Многие крепко оседали здесь, становились руководителями, бригадирами, получали награды и высокие звания. Сейчас, когда развернулась агитация за «дальневосточный гектар» и люди, даже из Подмосковья, поехали в неведомые для многих края, хорошо бы именно советский опыт помощи и обустройства новым переселенцам взять на вооружение.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСКИЙ КОРПУС

Заголовок этот взял у известного (в те годы) писателя-деревенщика Георгия Радова. Согласен с его выводами: на селе, как нигде, каждый человек на виду. Если он дурак, то так и скажут. Начальник ты или простой работяга. Если умный руководитель, то и дела идут, и люди уважают. Опыт таких руководителей (подчеркиваю, особенно в селе) в общении с людьми, умении выявить лидеров, организовать коллектив для достижения общего успеха – бесценен. Не раз бывало на душе сумрачно и тяжко. И тогда я уезжал в село к кому-нибудь из таких руководителей подзарядиться энергией, выслушать планы, которые всегда были нацелены на будущее.

Но не всем, даже с умными мозгами и талантом организатора, легко давались успехи на землях Приамурья. Особенно в районах к северу от Транссиба, где почвы победнее, климат пожестче, доходы поменьше. Но когда переедешь через Зею в Благовещенске, сразу начинались крепкие хозяйства одно за другим, в которых всегда можно было почерпнуть интересную информацию, рассказать об опыте земледельцев и животноводов, новом строительстве. Жизнь тут никогда не стояла на месте.

Не было, наверное, ни одного журналиста центральной или местной прессы, которые бы не побывали в орденоносном совхозе «Партизан» Тамбовского района у прославленного руководителя, Героя Социалистического Труда Григория Пантелеевича Котенко. Кто бы ни приехал летом, он всегда вел туда, чем гордился: на зерноток с двумя линиями сортировок и сушилками: для товарного и семенного зерна, способными переработать за сутки примерно тысячу тонн зерна или сои. И укрыть его в случае дождя на асфальтированной площадке размером в гектар. Асфальт тогда был в дефиците, потому и гордился директор. А также стадионом в центре совхоза, рыбными прудами, тем, что строил по 20 – 30 квартир или домов в год. Целыми новыми улицами.

Раз приехал к нему, застал расстроенным. Он показал газету «Правда», в которой корреспондент покритиковал его за то, что улица новых домов производит однообразное впечатление. «Что же он здесь мне ничего не сказал, только хвалил за обедом и удивлялся, где мы денег находим на такое строительство? – возмущался Григорий Пантелеевич. – Дома типовые, конечно, но кирпичные, хорошие, не могу же я специалисту по отдельному проекту строить, а механизатору – по другому. Чтобы друг другу завидовали». Он и сам себе никаких благ не просил, не требовал. Гордился, что 45 лет просидел за одним столом на одном стуле. Что хозспособом построил в Раздольном прекрасную среднюю школу.

Это был человек, который всю жизнь служил его величеству Хлебу и людям, пережив в тридцатые годы голод на Кировоградщине. Хотя начинал работу в совхозе приемщиком хлеба. После армии окончил курсы председателей и был послан на Дальний Восток. Работал пока мог. Пятьдесят лет. Он любил снаряжать «красные обозы» с зерном – автомашины с плакатами «Хлеб – государству!». С музыкой. Чтобы первыми на элеватор. У него все школьники помогали лопатить зерно на току, приобщались к профессии хлебороба. Я на всю жизнь запомнил, как во время нашей последней встречи 78-летний директор тихо сказал мне: «Я бы умереть хотел в поле».

После его смерти (царствие небесное!) школу в селе Раздольном назвали именем Г.П. Котенко, в его память проводят турниры по вольной борьбе среди молодых спортсменов из Амурской области, Забайкалья, Якутии, Китая и Монголии. Ребята из Раздольного всегда завоевывают какие-нибудь призы. Своя земля силы дает.

Таким же влюбленным в ремесло хлебороба, в свое село Нижнюю Полтавку в соседнем Константиновском районе был директор совхоза «Пограничный» Иван Игнатьевич Багров. Фронтовик, родом с Верхневолжья, тоже рассказывал, как недоедал хлебушка в детские годы. Зато здесь его талант развернулся в полную силу, тем более что он перенимал науку руководителя как раз у Котенко, когда работал в «Партизане» управляющим отделением.

Застал как-то его за чертежами. Он без плана и утвержденных подрядчиков построил при школе новый спортзал и вот сидел над задачкой: как со­единить теплым переходом эти два здания, чтобы ребятишки не простывали. А может, еще и Дом культуры? О любой новостройке, любом человеке мог говорить часами. И люди его уважали.

НА ЗЕМЛЮ ОПУСТИЛСЯ МРАК

В один из июльских дней я спокойно сидел за письменным столом, когда из редакции позвонил редактор отдела информации Никита Иванов: «Ты почему не улетел в Хабаровск?» – «Зачем?» – «Как это зачем, тебе оставлены 140 строк в номере о полном затмении Солнца. Ты должен быть в селе Мариинском, там самое продолжительное затмение, у нас договоренность с Институтом имени Штернберга МГУ. Там тебя ждут».

Приказ есть приказ. Еду в аэропорт, лечу в Хабаровск, оттуда рано утром – в Мариинское. До села пришлось добираться на Ан-24. Никогда не думал, что такая достаточно тяжелая машина может садиться не на бетонку, а на грунтовку, прямо за околицей села.

Утро не обрадовало, сеял какой-то нудный дождичек. Угрюмыми были лица у руководителей научных делегаций, которые еще месяц назад высадились здесь с теплохода, на сопке Батарейной установили всевозможные приборы, некоторые – на специальных фундаментах. Руководитель астрономического института им. Штернберга рассказал, что на территории СССР за уникальным явлением следят 13 экспедиций, но главная именно в Мариинском, потому что полное солнечное затмение будет продолжаться здесь дольше всего – 129 секунд. Астрофизик из Алма-Аты подчеркнул, что снимки солнечной короны важны для народного хозяйства и для оборонки, они дадут возможность прогнозировать погоду на Земле на ближайшие годы и принимать какие-то решения, в которых я все равно ничего не пойму.

Над сопкой, названной в честь адмирала Геннадия Невельского, основавшего в устье Амура Николаевский пост, который стал городом. Во время Крымской войны объединенная англо-французская эскадра, взяв Николаевск, продвигалась по Амуру к Хабаровску. Но адмирал Невельской установил на крутой сопке артиллерийские батареи именно там, где река сужалась, и полностью запер проход иноземной эскадры вверх по реке. В Мариинском ему был поставлен памятник.

До расчетного времени оставалось еще часа два. Дождик перестал капать, но облака закрывали солнце. Лица ученых хмурые, говорят: дежурит вертолет с приборами, он поднимется выше первого слоя облаков, и если будет просвет, сделаем снимки. В других местах для этой цели были готовы даже самолеты Ил-18.

Но за 15 минут до начала затмения небо неожиданно очистилось, астрономы прильнули к приборам. И вот луна начала надвигаться на светило, закрывая его краешек, потом половину диска, стало холодать. Кто-то принес мне черное стеклышко, чтобы я не получил ожог глаза, когда появится солнечная корона. Она появилась мощными выбросами плазмы, когда луна полностью закрыла солнце. Потемнело. И тут я должен сказать, что некоторые авторы, даже с учеными степенями, преувеличивают воздействие затмения на животных, когда отмечают: коровы начинают беспокоиться, мычать, петухи кричат, другие животные тоже ведут себя беспокойно, и людям вроде становится не по себе. Нет, коровы внизу под сопкой мирно щипали траву.

Полной темноты не было, полумрак, который оттенялся вдали золотой полосой. Как мне сказали астрономы, полоса затмения была шириной в 40 километров. Когда солнце стало появляться, над сопкой раздалось громкое «Ура!». Кто-то подбежал с бокалом шампанского и радостно сказал: «120 снимков успели сделать, это победа!» Я поздравил всех и побежал в сельсовет – диктовать репортаж стенографистке.

(Продолжение следует)

Написать нам
CAPTCHA
Принимаю условия обработки данных